|
Частично да, но это не все. Как будет показано дальше, когда того потребуют обстоятельства, Черчилль будет весьма жёсток по отношению к бывшему монарху. И даже в 1939 году во время одной из личных бесед скажет ему: «Когда наши короли вступают в противоречие с нашей конституцией, мы меняем наших королей». Нет, дело не только в благородстве. В своем стремлении предотвратить отречение Черчилль преследовал отчасти и собственные интересы. Понимая, что его шансы войти в состав правительства уменьшаются с каждым месяцем, а возможность занять пост премьер-министра уже кажется больше эфемерной, чем реальной, он решил действовать решительней и изобретательней. Там, где лобовой удар оказался бессилен, он попытался зайти с фланга и использовать сложившуюся патовую ситуацию для смещения правительства Болдуина и формирования своего кабинета.
Руководствовался ли Черчилль подобными мыслями, когда публично встал на сторону короля, когда захотел, как тогда выразились, возглавить «кабинет Симпсон» и «партию короля»? Некоторые исследователи не видят в этом ничего предосудительного. «Можно подумать, что знать и светские круги никогда прежде не создавали „партию короля“! — недоумевает Эмиль Людвиг. — Разве Карл II и Яков II не основали партию для католиков? Разве не был Вильгельм III другом вигов? Разве королева Анна или король Георг III не были тори? Разве не с формирования „партии короля“ часто начинались великие эпохи в истории?». Но на этот раз создание «партии короля» привело бы к появлению «антироялистской партии», противостояние которых неминуемо бы скомпрометировало одно из основных положений конституционной монархии — политическую нейтральность суверена. При таком развитии событий, как выразился Спендер, «Корона превратилась бы в центр раскола, разорвавшего страну и Содружество на части». В отношении Черчилля и причин, объясняющих его поведение, ситуация была далеко не однозначна. Да и британский политик был не так прост, чтобы его поведение можно было причесать под один мотив. На его решение заступиться за Эдуарда повлияло множество факторов. Здесь были и дружеские отношения, сложившиеся между ними много лет назад и укреплявшиеся на протяжении четверти века, здесь была и вера в монархию как сплачивающий и объединяющий институт британского общества, здесь было и желание вступить в очередную схватку с Болдуином, указав последнему на его неправоту, здесь было и стремление возглавить правительство. Да даже просто выйти из тени и напомнить о себе. Больше сорока лет пребывания под рампой общественного внимания научили, что забвение хуже ошибок. Только в случае с Черчиллем это было не банальное рисование на публике и не жажда дешевого внимания. Он был слишком независим, слишком самоуверен, слишком умен, силен и одинок, чтобы раствориться во мнении истеблишмента и уклониться от борьбы, пусть и заранее проигранной. «Главное различие между мной и членами правительства заключается в том, что я рассматриваю отречение, как большую катастрофу, чем они», — признается он лорду Солсбери. И оно действительно было для него «большей катастрофой». Потому что кризис отречения превратился в битву за его идеалы, за его будущее, за него самого. Десятого декабря история взаимоотношений Черчилля и основных участников развернувшейся драмы не закончилась. На следующий день он посетил короля, обсудив с ним текст радиовыступления, с которым Эдуард должен был обратиться к народу вечером. Черчилль добавил несколько фраз. Когда они расставались, по щекам политика потекли слезы. «До сих пор вижу его, стоящим у двери, держащим в одной руке шляпу, в другой — трость», — вспоминал отрекшийся король. Затем Черчилль процитировал строки Эндрю Марвелла (1621–1678), посвященные казни Карла I. Вечером в тот же день бывший король (на следующий день ему будет присвоен титул герцога Виндзорского) покинул берега Туманного Альбиона и направился на юг Франции, где его уже ждала возлюбленная. |
