|
— Но начиная с 1940 года он изменил свое отношение к герцогу, полагая, что будет неправильно ассоциироваться с ним слишком близко». Свою роль сыграла и личность экс-монарха. «Эдуард подавал такие надежды, — признавал Черчилль. — Он был, как утренняя заря». А в итоге превратился в «пустого человека». В конце 1950-х годов, когда политик будет готовиться принять участие в круизе на роскошной яхте греческого миллионера Аристотеля Онассиса (1906–1975) и ему сообщат, что в круиз приглашены герцог и герцогиня Виндзорские, он откажется ступить на борт яхты. В итоге круиз состоится, но без знаменитой четы.
Если в отношении Эдуарда теплые отношения сменятся на прохладные, то с архиепископом Кентерберийским, который в кризисе отречения выбрал сторону премьер-министра, чем значительно ослабил позицию Его Величества, а также обеспечил успех делу Болдуина, они так прохладными и останутся. В 1940 году, посещая Кентербери и наблюдая за тем, как жители города готовятся к предстоящим авианалетам люфтваффе и стараются по мере возможностей защитить знаменитый кафедральный собор, премьер обратился к прелату: — Что ваше преосвященство делает для того, чтобы защитить свою священную персону от бомб нашего земного врага? — Не больше, чем остальные люди, премьер-министр. Я направляюсь к убежищу после звука сирены.. — Но вы можете найти убежище в крипте собора. Там вы будете в полной безопасности. Если, конечно, не последует прямого попадания. Но тогда, я полагаю, это следует рассматривать, как будто ваше преосвященство призвали, — не без иронии произнес Черчилль. Отношения отношениями, но куда важнее в кризисе отречения было то, что Черчилль как политик проиграл и его репутации был нанесен очередной серьезный урон. Он лишился доверия, которым и так не мог похвастаться среди руководства. Болдуин стал говорить о нем, как «о самом подозрительном типе, которого я знаю». Одновременно с потерей доверия Черчилль растерял даже тех немногочисленных последователей, которые продолжали хранить ему верность и поддерживать в выступлениях против правительства. «Если он и дальше будет нас вести, тогда наше дело будет безнадежно скомпрометировано», — перешептывались одни. Другие были более решительны. Журналист Генри Викхэм Стид (1871–1957) сразу после злополучного пресс-релиза Черчилля от 5 декабря заявил ему, что «все те, кто работал с вами в борьбе за свободу и мир, отмежевываются от вашей позиции». «Дорогая, не беспокойся, я не собираюсь входить в состав бригады Уинстона, — успокаивал свою супругу некогда соратник нашего героя Гарольд Николсон. — Мои лидеры — Энтони и Малкольм»*. Для лидерских стремлений Черчилля подобные фразы звучали как приговор. Неужели его верная и мудрая супруга в очередной раз оказалась права, когда отговаривала его от боя на стороне короля? «Моя политическая карьера окончена», — скажет Черчилль Бивер-бруку после отречения. «Нонсенс», — ответит газетный магнат, хотя позже признает, что «Черчилль совершенно случайно сохранил свое место в парламенте к моменту начала войны». «Мое политическое положение сильно пошатнулось от занимаемой позиции», — сообщит Черчилль Бернарду Баруху. Себя же он успокаивал размышлениями над тем, что «всегда предпочитал в политике руководствоваться сердцем, а не подстраиваться под общественное мнение». Послание Баруху было составлено 1 января 1937 года. Декабрь сменил январь, 1936 год сменил 1937-й. С друзьями Черчилль делился, что «ужасно боится опасностей» нового года. 1937-й — станет самым спокойным годом в Европе из второй половины 1930-х годов и самым тяжелым в жизни Черчилля. Его карьера достигла надира, его выступления перестали слушать, его влияние на внутреннюю и внешнюю политику упало до пугающего минимума. |
