Чемберлен тоже размышлял над этой идеей. Он беседовал насчет «Великого альянса» с министром иностранных дел Галифаксом, а также передал этот план на рассмотрение начальникам штабов и экспертам внешнеполитического ведомства. Сама идея ему показалось «привлекательной», но ровно до той поры, пока дело не касалось ее реализации. «Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть, что Франция и мы ничего не можем сделать для спасения Чехословакии от вторжения немцев», — признался премьер-министр своей сестре.

В этом и заключалась ключевая ошибка Чемберлена, отказывающегося принимать внешнеполитические и геополитические реалии. Черчилль же продолжал говорить так, как будто война уже началась. «А разве у кого-нибудь повернется язык назвать нынешнюю ситуацию миром? — спросит он во время своего очередного выступления в палате общин в марте 1938 года. — Разве это не самая настоящая война, хотя пушки пока и молчат? Разве в ходе развернувшегося международного конфликта не одерживаются победы и не завоевываются территории? Разве не переносятся границы и не покоряются целые народы?». Вспомните Китай, Эфиопию, Рейнскую область. А теперь еще и Австрия. «Когда-то мы твердо стояли на ногах, но стоило нам отступить на пару шагов назад, как мы утратили опору, — не унимался Черчилль. — Стоит нам еще немного попятиться, и мы низринемся в пропасть». Он сравнивал свою страну с «коровой, уныло мычащей то в Берлине, то в Риме, в то время как тигр и аллигатор уже приготовились ее съесть».

«Ваше выступление потрясающее с первого до последнего слова», — даже не пытаясь сдерживать эмоций, признался Черчиллю Роберт Бут-сби (выделено в оригинале. — Д. М.). «Замечательный пример ораторского мастерства», — записал в своем дневнике Гарольд Николсон, который также хотел взять слово, но после Черчилля, выразившего все, но гораздо лучше, смиренно отказался от своей затеи.

Незаметно пролетело несколько месяцев. Черчилль знал, что новая фаза кризиса не за горами. «Я думаю, что в следующие две-три недели нам придется выбирать между войной и позором, и у меня мало сомнений относительно того, какое решение мы примем», — поделится он своими опасениями с Ллойд Джорджем. На календаре был август. Черчилль планировал через несколько месяцев осуществить очередной визит в США, в Калифорнию. Но понимая, что надвигается буря, он изменил планы и остался в Англии.

Он оказался прав. На следующий месяц Европа содрогнулась от нового удара и нового предательства.

Как Черчилль и предсказывал, следующей после падения Австрии пришла очередь Чехословакии. Гитлер пригрозил войной, в Праге прошел приказ о мобилизации. Британское правительство собралось на экстренное заседание. Когда оно закончилось и министры вышли из кабинета, они увидели у двери ожидающего их Черчилля. Он потребовал срочной подготовки и оглашения ультиматума Гитлеру. По его мнению, этот шаг был последним, который мог предотвратить «оползень». Но вместо этого Чемберлен вылетел на переговоры сначала в Берхтесгаден, затем в Годесберг. Началось обсуждение условий сделки, приведшей к продаже независимости очередной страны ради сохранения безмятежного существования другой. Только цена оказалась непомерно высокой. К тому времени, когда Чемберлен вступил в переговоры с Гитлером, у Черчилля уже сформировалась в голове ставшая впоследствии известной лаконичная, но страшная формула: «Если выбирая между войной и позором, правительство выбирает позор, то в скором времени оно получит и позор, и войну».

В конце сентября лондонские газеты вышли с новым предостережением Черчилля: «Расчленение Чехословакии под нажимом Англии и Франции равносильно полной капитуляции западных демократий перед нацистской угрозой применения силы. Речь идет об угрозе не только Чехословакии, но и свободе и демократии всех стран.