В городе уже зрел мятеж. Сплошь православное население, если убрать за скобки иудеев, крайне негативно относилось к униатству, считая Брестскую церковную унию предательством веры. А тут еще и обещание от русских войск, что никто грабить купцов не будет, если город станет русским. Могилевчанам не объяснили, что еще далеко не факт, что город войдет в состав русского государства, да и сами горожане не просчитали последствий от такого события.

В Российской империи не было городов с самоуправлением и, уж тем более, по немецкому праву. Да и с кем торговать могилевским купцам, если они станут подданными русского государя? Можно осваивать большой, но только формирующийся российский рынок, однако, тогда теряются уже наработанные торгово-экономические связи. Так что не все было просто… но это потом, а пока Могилев стал, пусть и временно, но русским, православным, городом [симпатизирующие России в городе могли быть, к примеру, в РИ религиозные противоречия в Могилеве вылились в восстание против униатского епископа Исофата Кунцевича].

План по вторжению в пределы Речи Посполитой был рожден в голове воеводы Скопина-Шуйского, но и Юрий Дмитриевич то же внес свою лепту в планировании. Так, было принято решение не идти по более протоптанной дороге на Оршу, Шклов. Русские полки выдвинулись на Мстиславль и далее сразу на Могилев. Такое решение было оправдано еще и действиями шведов. Врага так же нужно было смущать нелинейными шагами.

Тот факт, что выдвижение русских полков было налажено исключительно на повозках и верхом на конях — сильное подспорье для быстрого передвижения и возможности для маневрирования. Вот только данный подход сильно ограничивал численность русских войск, но уже шли следом три стрелецких полка и еще два полка городовых казаков, а вместе с ними и артиллерия. И вот это уже была сила для данного региона, когда основные войска Сигизмунда находятся в России.

Воеводе Хворостинину выделили дом могилевского бургомистра, который бежал из города. Вообще, Юрий Дмитриевич не препятствовал бегству могилевчан, лишь только приказал смотреть, чтобы поклажи у беглецов не было слишком много. Особо хорошо одетых мещан проверяли и на вынос драгоценностей. Уже собрано немало ценностей и Хворостинин вернется из похода вполне небедным человеком, хотя и до того не бедствовал.

— Воевода, к тебе человек! Рвется, говорит, что важное есть для тебя! — слуга развел руками.

— Ну, давай его! — Хворостинин напрягся.

Через пару минут перед воеводой стоял молодой мужчина с дерзким видом, словно великовельможный пан. Однако, Юрий Дмитриевич уже научился распознавать по польско-литовской одежде социальный статус человека. И этот был явно из мещан, но точно не бедствующих. Торговец или успешный ремесленник.

— Дозволь, пан воевода сказать тебе! — обратился мужчина лет двадцати пяти, со светлыми волосами и выразительными голубыми глазами.

— Кто таков и в чем твое дело? — отрешенного спрашивал Хворостинин, быстро теряя интерес к мещанину.

Ну что он может такого сказать? Насколько подорожал овес, или где какой купец хранит свои неучтенные товары? Для Юрия Дмитриевича было главным — война и интересовало только то, что может касаться военных действий.

— Я печатник! Токмо отец мой не пускает в Киев, кабы открыть свою друкарню… печатный стан. Возьми меня! Слышал я, что в Москве нужно зело много печатников, но такого, как я не наедешь! Сам пойду, может и не примет государь, али его дьяки, а с тобой выслушают, — с вызовом, словно величайший печатник всех времен и народов, говорил молодой мужчина.

— Ты кто? — с раздражением спросил Хворостинин.

— Так я Соболь, Спиридон Миронович! — ответил мещанин так, как будто его имя должно быть узнаваемым даже воеводе [С. М. Соболь — педагог, книгопечатник, литератор, живший в Могилеве, после в Киеве, где возглавлял Братскую школу, впервые применил гравюру на меди].