Эмили опустила глаза, и Тереза мысленно упрекнула себя за несвойственную несдержанность.

   – Извини, извини, – пробормотала она, беря американку за руку. Нику хорошо с ней. Такая добрая, красивая и искренняя. К тому же умная. Вот станет архитектором, и все у них сложится. В последнем она не сомневалась, хотя порой и задавалась вопросом, насколько совместимы архитектор и полицейский. – Торжественно обещаю покончить с плохим настроением и до конца отпуска являть образец счастливой невинности.

   – Полегче с амбициями, – предупредила Эмили.

   – А почему бы и нет? Начнем с того, что сама идея не выдерживает никакой критики. Мы с Джанни и дети. Он – пятидесятилетний отец двоих детей. Я – старая дева тридцати с… ну, не будем уточнять… у которой дети всегда ассоциировались с зоомагазином.

   Живое личико Эмили омрачило облачко сдержанного скептицизма. Как завидовала Тереза ее красоте! Изящная блондинка, чудесные прямые волосы, всегда легкие и чистые – Эмили была из разряда тех, кого другие женщины обычно ненавидят. Ну не то чтобы ненавидят, но по крайней мере недолюбливают. Смотрят и думают: почему она, почему не я? И главное, ей все давалось легко, само собой, хотя Тереза и понимала, что такое впечатление обманчиво. Она понимала это, замечая набегавшую на лицо Эмили тень, когда речь заходила о Риме, Нике и большом старом доме на Старой Аппиевой дороге, где подруга жила в последние месяцы одна.

   Разговор грозил принять опасный оборот, перерасти в жаркое разбирательство. Обычно, чтобы избежать худшего, Тереза прибегала к экстренным превентивным мерам: разыгрывала небольшую сцену, требовала подать кофе или подставляла губы. В данных обстоятельствах рассчитывать на эти хитрости не приходилось.

   – Проблема в Джанни, – призналась она. – Он и бровью не поведет. Я еще не встречала людей, которые бы так легко воспринимали любые неприятности. Я другая. Я на них зацикливаюсь. Хожу и думаю, думаю. Или погружаюсь в работу и стараюсь выбросить все из головы. Помогает. Хотя и ненадолго. Но сейчас у меня ничего не получается. Когдавокруг… – она махнула рукой в направлении колокольни Сан-Джорджо Маджоре, отражавшейся в зеленоватой воде залива, – …все это.

   – Искусство. – Во взгляде Эмили снова проскользнула легкая материнская озабоченность.

   – Я не разбираюсь в искусстве!

   – Я тебя научу.

   Тереза надулась, понимая, что ведет себя как капризная девчонка. Смущенная, она не знала, что сказать. Ее, тридцатилетнюю итальянку, будет учить молоденькая американка, подружка человека, которым она искренне восхищается. Было бы глупо надеяться, что кто-то, тем более женщина едва ли не на десяток лет моложе, привнесет равновесие в жизнь, многие годы балансировавшую на грани нормальности.

   – Может, у них тут найдется что-нибудь жуткое, кровавое? Чтобы я тоже могла приложить руку.

   Эмили Дикон нахмурилась.

   – Вряд ли. Венеция – не Рим. Здесь все… тоньше. Да, наверное, так. Но я постараюсь.

   – Спасибо. Осчастливишь старушку. И…

   Эмили рассмеялась, и, может быть, поэтому Тереза сказала то, что сказала, озвучила глупую мысль, которую следовало бы держать при себе, под замком.

   – …когда вы двое обзаведетесь детишками, я стану для них Сумасшедшей Тетушкой.