Таким образом, решительное и бескорыстное пове­дение Михаила Федоровича Орлова во многом опреде­лило дальнейший путь русского художественного обра­зования.

Но Художественный класс был не единственной точ­кой приложения энергии Орлова. Сразу по приезде в Москву он становится членом Московского общества испытателей природы. Это общество возникло при Мо­сковском университете в 1805 году. Несмотря на то что непосредственные задачи общества лежали в пределах естественных наук, к нему, как к культурному центру, тянулись люди, от наук далекие. Достаточно сказать, что одновременно с Орловым членами общества были молодой Герцен, Николай Раевский, декабристы Ф. Н. Глинка и В. П. Зубков, а сосланный в Сибирь Н. А. Бестужев с оказией передал для коллекции об­щества образцы набранных в Сибири руд. Что каса­ется М. Ф. Орлова, то он вошел даже в состав совета Общества испытателей природы, а в ноябре 1836 года сделал па одном из заседаний доклад «Некоторые фи­лософские мысли о природе», текст которого, к сожа­лению, до нас не дошел. Орлов попытался усилить об­щественный характер общества и предложил внести не­которые изменения в его устав. Однако министр просве­щения граф Уваров запретил пересмотр устава.

М. Ф. Орлов был одним из активных деятелей Мо­сковского скакового общества. Возможно, здесь сыграло определенную роль семейное пристрастие к лошадям:, дядя Михаила Федоровича А. Г. Орлов-Чесменский на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии собрал мирового класса коллекцию лошадей различных пород, руководил серьезной зоотехнической работой и создал знаменитую впоследствии орловскую рысистую породу. Он был основателем первых в России скачек, которые проводились с 90-х годов XVIII века на Дон­ском поле, неподалеку от Нескучного дворца графа.

Так или иначе, возможно отчасти и следуя семейной традиции, Михаил Федорович участвует в работе Мо­сковского скакового общества, пишет несколько работ по коневодству, устройству скачек и распределению призов.

Но общественная деятельность была как бы внеш­ней стороной жизни Михаила Федоровича. Москва 30-х годов стала после разгрома декабристского движе­ния в большей степени, чем Петербург, очагом свободо­мыслия. Это естественно: репрессии обрушились в пер­вую очередь на северную столицу и расквартированную на юге армию. В Москве же в дни восстания декабри­стов не произошло открытых выступлений, и соответ­ственно удар реакции был не столь силен. Новая волна оппозиционных настроений накатила на Московский университет, где в эти годы образовались студенческие кружки Н. П. Сунгурова, Герцена — Огарева, «Обще­ство 11-го нумера» В. Г. Белинского.

Но и Москва не оправилась от удара, казалась опу­стевшей. Николаевская реакция, свирепствовавшая цен­зура печати загоняли передовую мысль в салоны и го­стиные, которые были в те годы как бы клапаном, от­части дававшим выход в беседах и дискуссиях назрев­шим мыслям. Дом М. Ф. Орлова становится одной из точек притяжения передовых москвичей.

Дом Шубиной на Малой Дмитровке... Эти слова не стали адресом великосветского салона, где дамы щего­ляли парижскими туалетами, а мужчины кичились чи­нами и наградами. Но в ворота дома чередой нередко въезжали экипажи. Как вспоминал поэт Я. П. Полон­ский, «вся тогдашняя московская знать, вся московская интеллигенция как бы льнула к изгнаннику Орлову; его обаятельная личность всех к себе привлекала... Там, в этом доме, я встретил впервые Хомякова, проф. Гра­новского, Чаадаева, И.