|
Мой дед — pace Букен — ходил по улицам захолустного городка на Волге в вечном страхе, что его забьют плетьми: вот из-за чего мы очутились в Канаде. Тем не менее именно благодаря Букену я представлял своего деда как хилого еврейчика с землистым лицом и цепким взглядом. Так, к сожалению, я воспринимал его — пусть и недолго, — потому лишь, что таким, ничуть не усомнясь, видел его Ханней, этот поборник всего что ни на есть чистого и хорошего на земле.
В ту пору в наших сердцах влечение ко всему английскому соперничало с влечением ко всему американскому. Нас раздирали противоречивые чувства. Мне, к примеру, было бы очень приятно посмотреть, как Томми Фарр сотрет в порошок Джо Луиса. Мы были рады-радехоньки, когда Доналд Вулфит привез в наш город ошметки шекспировской труппы, вне себя от восторга, мы одновременно хлопали и топали Джорджу Формби в «Форуме». Лучшие наши писатели Ликок, Хью Макленнан и Роберт Дейвис, безусловно, работали в русле английской традиции. Наш зубной врач выписывал «Иллюстрейтед Лондон ньюс», и мы читали слащавые отчеты Беверли Бакстера в «Маклинз» о лордах и леди, с которыми он преломлял клубнику с шампанским. Франко-канадцы по субботам выключали и включали за нас свет, поднимали и опускали нас на лифте, чинили дымоходы и печки. У нас считали, что они все как один рахитики и сифилитики. Их старухи годились только на то, чтобы мыть окна и натирать полы, а молодухи — служить горничными в высших кругах Утремона, фабричными работницами и чтобы с ними переспать, если и когда тебе посчастливится. Франкоговорящие канадцы исполняли у нас роль чернокожих. Забитский — к нему у нас относились настороженно — рассказывал: — Об этом мало кто знает, но из женского монастыря к дому священника прорыт потайной ход. Сами понимаете, не на случай воздушной тревоги. Тот же Забитский рассказывал, каким путем прислужники пробиваются в епископские любимчики, как монашки прячут под своими хламидами беременность и что для поповских пащенков в Сен-Жероме построили специальный приют. Шапиро в ответ на его рассказы говорил: «А чего вы хотите?» Мой отец поддакивал, а Сегал, разгорячась, говорил, что в слове «епископ» надо бы изменить одну букву. И все же, вспоминая улицу Св. Урбана, я вспоминаю не наших отцов, а моих товарищей. Мальчишек. Чаще всего мы, разместившись на ступеньках наружных лестниц, часами чесали языки. — Тук-тук. — Кто там? — Дара. — Какая еще Дара? — Даром для тебя. Для других — за пять долларов. Нашим героем был Зигги «Болид» Фрид. Когда ему минуло восемнадцать, на него обратил внимание агент «Доджерс» и отправил в Техас доходить до кондиции в команде класса «D». Зигги продержался там всего один сезон. — Ты думаешь, они дадут еврею забить гол? — спрашивал он. — Ну да, на девятой подаче, когда исход игры уже предрешен, вот тогда тренер кричит: «Бей, Зигги, твой черед!» Мы жили исключительно в пределах своего мирка. За его границы, туда, где ели вонючую свинину, поколачивали с утра пораньше жен, плевать хотели на то, станут ли дети врачами, мы практически не выходили, а если и выходили, то с большой опаской. Наш мир, его поощрения, его наказания, был целиком и полностью еврейским. В этом мире, если ты забывал помолиться, Бог тебе задавал по первое число. Мясо следовало съедать все до последнего кусочка, потому что дети в Европе голодают. Если ты на бар-мицве произнесешь свою речь без запинки, богатый дядя — неровен час — возьмет да и подарит тебе набор паркеровских ручек. Что мы знали о жизни за пределами нашего мира: если проделать дырку в изделии, спасешь жизнь. Если есть много моркови, будешь видеть в темноте всё равно как ночные истребители. |
