— Мы никогда не бегали от врагов! — ядовитой злости в княжьем голосе, плескалось столько, что хватило бы выморить весь Царьград с запасом. Еще и свеям осталось бы.

— Оставь крик дружине. Которую зиму мы пережили? Напомнить? Врагов тьма и тьма. Дикое поле рождает на нашу погибель злую саранчу, а царьградские базилевсы умело их направляют.

— Выжгем! — зло бросил князь. — Всему своё время.

Сильные пальцы комкали оксамитовое полотно скатерти. Потянули на себя… Грохот посыпавшейся посуды отрезвил. И князь расслышал самое главное, что зловредный ведун приберег напоследок.

«Выжгем, княже, как не выжечь? Но по-первости надо идти в древлянские леса. Не с мечом. С медом. Не воевать, а говорить».

* * *

Небо затянуло до самого виднокрая. А ветер все гнал и гнал тяжелые черные кучи, казалось, собирая их в неудержимом и ненужном старании со всего Света. На третий день сквозь прореху в броне туч выглянуло Солнце, но не успели люди вознести хвалу Яриле, как посыпался снег, укутывая землю белым ковром…

Двое сидели на верхней площадке сторожевой башенки. Резная крыша, крытая дранкой, была по самый верх засыпана снегом. Очень белым на фоне выдержанной древесины…

— Ждем пока почернеет?

— Накаркаешь, старый хрыч, молчи лучше.

— И накаркаю, я такой, — согласился Белояр. — Еще и не такое могу…

— Ох, и почему тебя не прибили в свое время? — потянулся всем телом князь. — Оставили бы где в поле, и все.

— Тебе приберегли на растерзание, о великий и мудрый! Решили, что Багрянородный подавится столь выдающимся человеком.

— Мудрый у нас ты, а я Великий. Потому самой судьбой обязан: впереди дружины, под красным стягом, на врага, и все такое…

— С мечом наперевес… — грустно протянул ведун.

— Именно так. На то и князь.

— Князь… — Белояр помолчал немного. — Что думаешь, о новых друзьях?

— Много думаю, — не стал прятать мысли Олег. — Но не в нашем положении отказываться от дружбы. Тем более, недорого и надежно. Эти не умеют обманывать. Тяжко им будет в человеческом мире…

— Тяжко, то верно.

На площадку опустилась тишина. Хлопья снега ложились беззвучно…

По скрипучей лестнице влетел запыхавшийся воин.

— Князь, прибыл гонец с дальней заставы, беда! Идет орда степняков! Без конца и края!

— Во, и чернеть сейчас начнет, однако! — ведун переглянулся с князем.

— Еще и скалишься, сволочь…

— Не замай топора, Вещий, а то последний умный человек на виднокрай окрест погибнет.

— Пошли, «последний умный человек»! — и князь первым побежал вниз, перепрыгивая за раз по нескольку ступеней.

От гонца не осталось ничего. Только оболочка храброго воина, твердившая заученные намертво слова. И все.

— Мара привела нашу смерть. Их не счесть. Под три тьмы степных. Не печенеги, новые. Оружны поголовно. И бронные зело. Мы погибли все. Я ушел один.

Ведун смотрел на белую голову воина, на трясущиеся руки, залитые кровью до плеч. И видел безумную сшибку сам-десять. И брызги крови на снегу, и погибших, что даже умирая, хватают врага, не пуская на родную землю…

— Ты сделал, что должно, воин. И нет в свете достойной тебя награды.

— Не ради злата живем! — прохрипел окровавленным ртом гонец. Глаза закатились под израненный лоб, и воин мягко осел на лавку.