Выбравшись из машины, Ника подбежала к Гоше, оттолкнула его от меня. После нескольких звонких пощечин Георгий Виссарионович успокоился, сплюнул, и, позабыв обо мне, угрюмо полез в броневик. Девушка помогла мне подняться на ноги, перекинула мою руку через себя и потащила к «Черту».

Но тут Гоша показался вновь. На этот раз он держал в руке пистолет, направленный на меня.

— Васька помер, — обыденно сказал он.

Ника замерла. Тихо, спокойно она проговорила:

— Гоша, не глупи. Убери пушку…

— Семь человек из девяти, — не слушая ее, продолжал нараспев Гоша. — И все ради одного…

— Гоша!..

— Отойди, Ника. Я не хочу тебя зацепить…

— Гоша!..

— Отойди, прошу тебя… Надо воздать этому тупому щенку по заслугам…

— Не смей! — завизжала Ника.

Крик девушки был последним, что я слышал. Даже выстрел, и тот оказался для меня безмолвным, бесшумным и бесцветным, если не считать яркой вспышки неопределенного цвета и почти неощутимого толчка куда-то в лобную часть мозга…

Гоша выстрелил мне в голову…

ГЛАВА 16

Солнце так ослепительно сияло на горизонте, что пришлось сощурить глаза. Подсвеченные красным горы, остроконечные вершины и сглаженные конусы гордо высились вдали, такие вечные, такие непоколебимые…

Он стоял в поле среди высокой травы, погруженный в нее по пояс. Стебли сочных трав касались его рук, щекотали икры и щиколотки, обнаженные. В недалекой роще щебетали птицы, переливались всеми трелями, на какие способен их пернатый народ; отовсюду доносились звонкие позывные кузнечиков.

А он, привыкнув к яркому солнцу, теперь смотрел на него спокойно, широко открытыми глазами, в которых можно было прочесть все что угодно, в которых можно было утонуть, так и не достигнув дна. В его глазах отражалось солнце, но вместе со светилом глаза хранили полную темноту, настолько непроницаемую и бездонную, что, наверное, он и сам не смог бы постичь ее.

Кто я? Зачем мне суждено было появиться в этой вселенной? Зачем мне тот разум и та душа, которые достались от усопшего в незапамятные времена человека? Странные вопросы кружились роем деловитых пчел в его голове, жужжали и жужжали, и не было на них ответов. Он мог с уверенностью сказать, что знает очень многое из страшных тайн, очень… Но вместе с тем он не знал, казалось бы, элементарного. Он не знал, откуда пришел, как оказался в этом поле, греющийся лучами умирающего дня; не знал, почему считает себя и умершим, и живым одновременно… Странное ощущение, когда ты ни жив ни мертв; точнее — И жив И мертв…

Он не помнил своей жизни, некогда прожитой, не помнил то время, когда был обычным смертным, ходил по простой земле и делал все то, что положено делать простому человеку. Он знал, что был мужчиной, возможно, богатым, обладающим властью, но этим ограничивались знания о той жизни. Даже срок, когда он отошел в мир иной, был неизвестен. И отошел ли он в этот ИНОЙ мир, тоже оставалось загадкой…

Он сейчас переживал необычное ощущение воспоминания в воспоминании. Нечто схожее с ситуацией, когда спишь и видишь сон, в котором ты опять же спишь и видишь сон… Этакая петля, сложная и простая сразу, неуловимая и неясная, но притом четкая и почти осязаемая…

Что же было со мной потом, после той жизни? Что пришло на смену моему существованию в образе человека? Куда ушло то чувство умиротворенности и согласия, какое я питал ко всему окружающему, будучи живым? Потом было смятение.