|
Смятение от непонятности происходящего, от ужаса утраты материального мира. Если бы вместе с телом погибла и душа, оставив лишь разум, он мог бы бесконечно созерцать динамичный мир людей и не думать ни о чем. Но разум отошел от тела вместе с душой, с той частичкой человека, которая способна чувствовать. Тело сгнило в земле, остальное же воспарило ввысь, к облакам… Эмоциональная составляющая бесформенного призрака не давала покоя, заставляла метаться из стороны в сторону в бесполезных попытках вновь коснуться камня, травинки, услышать пение птицы, вдохнуть аромат цветка, ощутить дуновение ветра. Он сходил с ума от утраты всего, что было для него жизнью. Он вновь хотел обладать телом, пусть телом ужа или лягушки, но лишь бы вернуться к жизни.
Ибо он не провалился в небытие, а завис между жизнью и смертью, оказался заточенным между небом и землей. Ибо он умер, как умирает все живое, отбыв свой срок на Земле. И после смерти он с трудом и с пришедшим после ужасом понял: смерть не настигла его в том смысле, в каком он понимал саму смерть. Он утратил лишь связь с миром материи и ощущений, с привычной реальностью, а вернее, с привычным восприятием реальности через органы чувств. Он утратил то единственное сокровище, то единственное самое заветное и ценное, какое имел. Он утратил иллюзию свободы. Теперь-то он понял, что то была лишь иллюзия!.. Ведь материальная жизнь, как-никак, дает хотя бы ту самую иллюзию свободы. Там, где невозможно найти настоящее, лучше довольствоваться иллюзорным. Наверное, от полного сумасшествия его и тогда — в воспоминании воспоминания, — и сейчас — просто в воспоминании — отделяло не так уж и много времени, но что-то произошло. Что-то неописуемое на словах, но вполне понятное чувственно, духовной сутью. Некий переход, стремительный полет в молочном океане сквозь невероятные пространства, сквозь звезды и галактики, сквозь непреодолимые доселе барьеры материального мира и физических ощущений. В том полете он первый раз ощутил настоящую свободу. Он утратил самого себя, свое Я, растворился в безграничном океане неведомого и непознаваемого, потерял и разум и душу, перестал чувствовать и думать, ему больше не хотелось вновь вернуться к жизни, и он не гадал более о смерти. Ведь он не мог думать и не мог знать, что такое жизнь и что такое смерть. Он перестал существовать вообще, словно распался на кусочки, которые, в свою очередь, распались на более мелкие, и так до бесконечности. Распался карточный домик, рухнула башенка из детских кубиков, всё перемешалось и забылось навеки вечные… Тогда он познал настоящую свободу. Когда же он вновь обнаружил себя мыслящим, пришло глубочайшее горе. Нет, кричала душа, не надо мне новой жизни! Дайте то, что было! Дайте этот молочный океан, я жажду раствориться в нем вновь! Навсегда! Навечно! Но океана больше не было. Вокруг цвели луга, пели птицы, и шелестела листва деревьев. Он, утративший себя однажды, вновь обладал телом, но воспринимал мир совершенно иначе. И не в том даже причина, что он стал видеть окружающее в более насыщенных тонах, а звуки обрели новые формы и размеры. Он мог парить в небе подобно птице, мог гулять по морскому дну подобно крабу, мог понимать язык зверей и обходиться без пищи и воды. Он был тем же самым существом, некогда умершим, прошедшим прекраснейшее забытье в океане молочного хаоса, но вместе с тем он был другим. Поначалу перемена обрадовала, он возликовал, ведь посчитал, что обрел-таки свободу, пусть непохожую на молочный океан, но все же пьянящую, заставляющую все внутри беспрестанно дрожать от возбуждения и счастья. Лишь много позже пришла мысль, что вместо свободы вновь получил заточение. И, вероятно, вечное… Летать среди птиц и бродить по морскому дну быстро наскучило. Звери не могли стать хорошими собеседниками, они говорили лишь о своих заботах. Плоды диковинных деревьев, так приятные когда-то, казались теперь кислыми или вовсе пресными. |
