– А я-то думал, что слабый пол привык опаздывать, – добавил он, но Рэйвен даже не заметила насмешки в его голо­се. Вид капитана ошеломлял. Он был в синем мундире с шелковыми лацканами, облегающих в тон мундиру брю­ках, а на белоснежном галстуке сиял сапфир. Каштановые волосы, обычно лежавшие в живописном беспорядке, были аккуратно убраны с высокого лба и волнистыми прядями ниспадали на тонкий голландского полотна воротник. Се­годня его вполне можно было принять за титулованного лорда на одном из светских сборищ в Лондоне, если бы не струившаяся из него живая мужская сила, бронзовое от загара лицо, выгоревшие волосы да грубоватая беспокой­ная энергия. Все это выдавало в нем человека, привыкше­го иметь дело со стихиями, а не с душными светскими салонами.

Рэйвен едва могла поверить в происшедшую с ним перемену. И совершенно не подозревала, что и он изучает ее с таким же молчаливым недоверием. Он даже откро­венно прищурил свои изумрудные глаза. Фигурный вырез платья обнажил начало полной груди и соблазнительные плечи, а новейший парижский фасон выигрышно подчерк­нул узкую талию, плавно переходившую в бедра. И снова Шарлю бросилась в глаза ее неосознанная чувственность. Ее тело словно тянулось к нему и дразнило, он резко отвернулся и широким жестом указал на пустые кресла.

– Как видите, вы первая.

– Но уже начало восьмого! – воскликнула Рэйвен, отводя глаза от импозантной атлетической фигуры капи­тана и злясь на себя за то, что снова очень странно отре­агировала на самый пустяковый жест: он небрежно поправил галстук, и кружево на поднятой руке обнажило сильную загорелую руку. Есть от чего обмирать! Но по совершенно непонятной причине ей тут же вспомнились прикоснове­ния этой руки к своей груди. Она закусила губу, презирая себя за подобные мысли.

– Вряд ли опытной светской даме нужно объяснять, что на такие вечера предпочитают опаздывать, – сказал капитан Сен-Жермен. Глаза его дразняще сверкнули.

– Но откуда же мне это знать? – неожиданно резко ответила Рэйвен вопросом на вопрос. – Мой отец постоянно подчеркивал важность пунктуальности, ценил ее превыше всего, а поскольку я так и не дебюти­ровала в свете, то и не научилась столь важным, по-вашему, уловкам.

Бровь Шарля поползла вверх, он был непритворно поражен ответом Рэйвен. Он и не подозревал, что она настолько молода. Конечно, в лице девушки наблюдалась трогательная невинность, но вела она себя с уверенной грацией опытной женщины; классическая красота и при­ческа усиливали впечатление зрелости, а довершала кар­тину по-женски полная грудь, обтянутая сверкающим шелком.

Он открыл было рот для язвительного комментария, но его перебили. Мягкая музыкальная трель проплыла по элегантной каюте, наполнив ее эфемерной красотой. Рэйвен зачарованно поискала взглядом музыкальный ин­струмент, но тут же сообразила, что вряд ли такое со­вершенство – творение человека. Она вопросительно посмотрела на Шарля Сен-Жермена, и впервые в ее взгляде отсутствовал даже намек на враждебность. Жел­тые кошачьи глаза так и светились восторгом.

– Что это? – прошептала она.

Шарль прошел к иллюминатору, отодвинул полиро­ванную деревянную крышку, которой его задраивали из­нутри, и показал позолоченную клетку с маленькой птичкой. Рэйвен подошла поближе, в изумлении рассматривая кро­шечную птаху, чье горлышко издавало столь прекрасную и трогательную мелодию. В свете лампы черные перышки птички блестели, точно как волосы Рэйвен. Птичка бес­страшно поглядывала на девушку крошечными глазками.

– Что это? – повторила Рэйвен.

– Черный соловей.