– Как тебе повезло, Мерседес, что я не старик и не зеленый юнец, а полный сил и желания мужчина…

– Мне не нужен мужчина в постели… Поместье нуждается в хозяине.

– Одно не исключает другого. Я хочу, чтобы гасиенда стала моим настоящим домом.

– Ты не заслуживаешь этого и не достоин именоваться хозяином Гран-Сангре.

– Я наследник и имею все права на гасиенду.

– Право на нее ты потерял, как и твой расточительный родитель, оставив меня, больную мать и пеонов на милость бандитов-хуаристов.

– Французы пришли сюда не без моего участия! – усмехнулся Лусеро.

– Не знаю, насколько ты помог им в победоносном нашествии, но при французах нам не стало лучше.

– Как бы я желал пообещать тебе, что скоро наш дом станет полной чашей.

– Бесполезно мне что-либо обещать. В чудеса я не верю, хотя хотела бы. Надеюсь, что одно чудо все же свершится.

– Догадываюсь, о каком чуде ты говоришь – чтобы я растаял, как дым, скрылся с глаз долой.

– Я уже сказала, что не верю в чудеса, – ледяным тоном отозвалась Мерседес, и это заставило его наконец отпустить ее руку.

Он откинул голову, добродушно рассмеявшись:

– Но для чего же я проскакал тысячу миль, откликнувшись на призыв своей осиротевшей семьи? На зов крови, в конце концов!

Он вдруг отбросил напускную веселость, как надоевшую ему маску, и мгновенно стал серьезным.

– Мой отец прекрасно понимал, что не исполнил долга перед семьей. Я не собираюсь идти по его стопам.

«Вот твой шанс! Воспользуйся им!» – подумала Мерседес.

– Мы должны обсудить, что означает слово «обязанности». У меня было много времени в твое отсутствие поразмышлять об узах брака, которыми мы связали себя по недоразумению.

В его глазах загорелся огонек. Ему стало интересно.

– При чем здесь наш брак?

– На самом деле нет никакого брака.

– В какой-то степени ты права, – великодушно согласился он. – Я был в отсутствии, выполняя свой долг перед императором и страной. Но сейчас я вернулся и готов… завершить дело, расплатившись с… иными долгами.

Он заметил, как запульсировала жилка на ее шее. Ее щеки мгновенно покраснели. Румянец смущения был ясно виден даже на тронутой загаром коже.

– Мы с тобой совершенно чужие люди. Ты не можешь въехать на боевом коне в мою жизнь после долгих лет разлуки и рассчитывать на то, что я встречу тебя с распростертыми объятиями и приглашу в свою постель. Я тебя не знаю. И никогда не знала…

Она еще больше покраснела.

– Нашу первую брачную ночь ты провел в постели любовницы. Неужели я должна быть тебе благодарна за это? И за короткое время нашего супружества я так и не поняла, кто ты – мой муж или насильник…

– В библейском смысле этого выражения – «да», – прервал он ее. – Но сейчас я намерен исправить ошибку. Кстати, – тут он лукаво улыбнулся, – как поживает Инносенсия? Скажи, раз уж ты про нее вспомнила.

Мерседес выпрямилась, словно струна, натянутая в арбалете. Ее лопатки уперлись в прямую спинку стула. Вся гордость испанских предков, унаследованная ею по отцовской линии, и моральные устои, переданные ей матерью-англичанкой, отразились на ее лице, которое моментально стало похоже на высеченную из камня маску.

– Инносенсия прибудет из гасиенды Варгаса завтра утром и очень обрадуется твоему возвращению.

– Но тебе моя встреча с ней не доставит удовольствия, не так ли? – Он нарочно не оставлял эту тему в беседе.