Так мечтает Таисия. А между тем не оставляет разговора. Подсела к Зинаиде Прокофьевне, толкнула плечом.

— А полюбовник у Ниночки-то, он из наших, заводских? Или с лагеря? Или со стороны? Хоть знак подайте, тетя Зина. Ведь все равно дознаюсь.

— Табе что за печаль? Одни пересуды пустые.

Квашня набирает в рот воды, щедро опрыскивает рубаху, распятую на гладильном столе.

— Эх, мне б на двадцать годков помолодее, сидел бы у меня твой анжинер как муха на клею. Да что анжинер, самого бы директора Гакова присушила. Секрет я знаю верный, как мужика при себе закрепить.

Таисия несет макитру с вываренными простынями, опрокидывает в каменный желоб. Лицо и грудь обдает мыльным паром. Хочется еще говорить про инженера, расспрашивать напарницу.

— Какой такой секрет? Уж откройте мне, Зинаида Прокофьевна.

— Вот как соберешься рога-то своему крупному скоту наставить, так и открою. А без причины нечего языком молотить.

Тетя Зина сложила ровной стопкой отглаженное белье Бутко и Ниночки. Взялась за простыни. Плюнула на утюг. И вдруг изрекла, вздыхая:

— Зря ты, девкя, берегешь ее, пязду-то. Чай, не горшок, не разобьется. А грех — он ведь пока ноги вверх. А как опустил — Господь и простил.

Гаков

Арсений Яковлевич Гаков, директор Комбината № 7, по прибытии в Москву, прямо с поезда, направился в министерство, к Авраамию Завенягину, руководителю строительных управлений Наркомата внутренних дел. Вызван вроде бы для согласования текущих вопросов. Но, чувствовал, есть другое, скрытая надобность или опасность.

Авраамий — имя патриархальное, русское. Отец генерала был машинистом паровоза, мамаша из крестьян. Видно, потому, достигнув положения, Завенягин не зачванился, сохранял в общении простоту. И в этот раз принял Гакова сердечно. В кабинете выслушал короткий доклад, подписал запросы снабженцев, а затем вдруг предложил проехаться по Москве. Гаков понял — есть разговор особый, не для министерских кабинетов.

На шустрой «Победе» отправились к Ленинским горам, где вырастало новое здание Московского университета. Снизу вверх Гаков смотрел на огромную, пронзающую небо пирамиду «города науки», сердце его переполняла гордость. Точно в детстве, когда мальчишкой впервые попал в Исаакиевский собор и обмер от увиденной красоты.

Только в прежние времена дворцы и храмы строили, чтоб возвеличить бога, царя. А в этих сталинских махинах, словно короной венчающих Москву, заключено величие первого в мире народного государства. И владеть этой красотой не аристократам-богатеям, а растущему поколению светлых, радостных, свежих людей.

Прогуливались вдоль ограды, задирая головы на двухсотметровую башню, обставленную строительными лесами. Глядели с холма на белокаменную, в дымке, Москву.

Завенягин похож отдаленно на Ворошилова и на комика Чарли Чаплина, такие же носит усы. Только голова бритая, и ничего смешного нет в его нервной повадке. Говорит негромко, отводит в сторону глаза.

— …назрели перемены. Разногласия по всем вопросам. Совет министров тормозит инициативы — Молотов, Булганин, Маленков. В аппарате ЦК забирает силу Хрущев, секретарь Московского обкома. Да мы-то с тобой знаем, кто в последние годы тянул всю работу по индустриализации. Теперь вот «Направление-15», ядерный щит.

Гаков слушал, молчал. Да, видно, здоровье Сталина внушает опасения, раз пошли такие разговоры за пределами ближнего круга.

— Говорю, чтобы ты знал, — Завенягин склонился ближе. — Скоро Лаврентий Павлович будет нуждаться в особой поддержке соратников. Подумай, готов ли ты встать рядом. Сможешь ли, если надо, выступить с нами единым флангом?

Поворот крутой, Авраамий один не взял бы на себя такую смелость.