«Трусость это или сила? – подумал Крэйн. – Да, я не хочу умирать, я чувствую, что слишком мало еще видел неба, я не успел им насытиться. Но почему я цепенею, как хегг в спячке, когда думаю о смерти? Сила ли это – несмотря на все удары судьбы оставаться живым или просто инстинкт глупого тела? Я не знаю». Влекущая и отталкивающая красота жизни: крохотная сухая трещина на глиняной скамье, нежащиеся в лучах Эно склеты, россыпь старых черепков у стены – все это было безобразно и все оно звало жить. Тоска по жизни – это не закатное светило, освещающее алый остов битвы на зеленой траве, понял он, это именно такие знакомые и в то же время противные мелочи.

Кто-то подошел к нему. Густая широкая тень коснулась его ног в обмотках из порванной ткани, скользнула по нему вверх и заслонила глаза от лучей света. Крэйн машинально поднял голову, даже не потянувшись к стису. Ему было все равно.

– Ты. – Плоские серые глаза в обрамлении густого плотного волоса смотрели на него сверху вниз. – Как жизнь?

Крэйн неожиданно чуть не рассмеялся. Вот она, жизнь, стояла и с интересом смотрела на него, опустив узкий острый подбородок и сцепив за спиной длинные руки. У жизни были длинные волосы, неопрятно спадающие на лицо и открывающие лишь узкую полоску от лба до жилистой серой шеи с грошовой цепочкой из хитиновых колец. Эта цепочка контрастировала с довольно пристойным двухслойным вельтом из хорошей ткани и двумя блестящими новенькими кейрами за поясом.

– Ничего.

– Вижу, – усмехнулся неизвестный, демонстрируя узкие ровные зубы. – Я за тобой давно смотрю, ты здесь долго сидишь.

– Верно, – спокойно заметил Крэйн, сдвигая немного капюшон. – Я не тороплюсь.

Увидев его лицо, тот лишь хмыкнул.

– Да, рожей тебя Ушедшие не обидели. Не обижайся, это я так… Это не заразно?

– Не думаю. Тебе чего?

– Да потолковать с тобой хотел. Не бойся, не из стражи. – Он зачем-то похлопал по вельту, словно демонстрируя этим, что действительно не относится к слугам шэда. – Я тебя тут давно приметил.

– Я не обижаюсь, – ровно сказал Крэйн, все так же пристально глядя на незнакомца снизу вверх. – И не боюсь. Я не знаю тебя, но если ты хочешь со мной говорить – я тебя слушаю.

– А ты не местный… По говору чую. И слог не уличный, не скажешь, что из черни. Алдион или Себер, верно?

Крэйн промолчал.

– Ладно, я понял, с тобой лучше сразу по делу толковать. Вижу, ты парень серьезный, хитиновая кость. Крепкий, тайлеб не жуешь, да и фасхом от тебя не несет… Поэтому я с тобой красивости разводить не буду. Я тоже не люблю всю эту шелуху, как по мне – лучше рубить сразу. У меня есть работа.

– Работа?

– Верно. Судя по твоей одежке, это должно тебя заинтересовать. Или старик Тигир ошибся?

На старика он похож не был, лет тридцать с небольшим, вряд ли больше.

Отвлекшись наконец от своих мыслей, Крэйн отметил, что назвавшийся Тигиром вовсе не так прост, как он старался себя представить, несмотря на простецкий быстрый говор и добродушные смешки, которыми он густо сдабривал свою речь, было в его глазах что-то твердое, как косточка в плоде туэ. Вербует на улице, да еще и незнакомца? Это необычно. Вряд ли на черное дело – о таком обычно сговариваются в трактире, надежно укрывшись от посторонних взглядов, но и на человека шэда он действительно не походил.