Петляя по незнакомому городу, он и сам не заметил, как оказался возле ывар-тэс. Вместилище ывара здесь было немногим меньше, чем в Алдионе, размером с добрую половину тор-склета, и также отгорожено невысоким заборчиком из глины и обожженного дерева. В огромном котловане, вырытом в земле, медленно ворочался ывар, похожий с расстояния на густой колышущийся фасх, но только непривычного белесо-прозрачного цвета. На поверхности, то исчезая в глубинах, то снова всплывая, крутилось несколько лохмотьев уже неразличимого цвета, то ли остатки чьей-то одежды, то ли выброшенный кем-то мусор.

Крэйн приблизился к самому ограждению. Отсюда уже было заметно, что однородная на первый взгляд вязкая жидкость состоит из бесчисленного множества крошечных комочков, каждый не больше песчинки. Он знал, что неспешность ывара обманчива, его личинки набрасываются на любую добычу с такой скоростью, что оказываются под кожей быстрее, чем незадачливая жертва успеет моргнуть глазом, а его прожорливость не делает разницы между отбросами, деревянной щепкой и человеческой плотью – все, что оказалось в котловане, исчезает почти мгновенно.

Подойти еще ближе, к самому ограждению. Навалиться грудью, перекинуть ноги – и… Всплеск, короткое мгновение боли – и все.

Тишина.

Да, это будет хоть и не достойным завершением жизни, но позволит ему не потерять остатков чести. Раз рядом нет верного эскерта, которым можно вспороть живот, остается ывар. Что ж, не самая мучительная смерть.

Подождать еще немного, сосредоточиться, подвести итог жизни и, уже не колеблясь, отдать себя во власть смерти. Без сомнения, так и надо сделать.

Приняв это решение, он почувствовал, как сильно и гулко стучит в пустой груди сердце, и заметил, что основательно запыхался, хотя не прошел и этеля. Найдя неподалеку от ывар-тэс место поспокойнее, там где возможность появления дружинников была меньше, он опустился на старую глиняную лавку возле чьего-то забора. Людей здесь не было, лишь из стоящего на углу трактира с опущенным куском грубой ткани вместо двери, доносилось приглушенное сонное бормотание местных тихих пьяниц и скрежещущий рокот сдвигаемых кружек.

Принятое решение не принесло облегчения, оно легло на него тяжелым твердым обломком. Он все сделал правильно, покойный Киран, где бы он ни находился, наверняка одобрил бы поступок сына – равномерно и убаюкивающе звенела мысль, но с каждой секундой, беспокойно ерзая на неудобной жесткой скамье, Крэйн чувствовал в ней нарастающую тревожную нотку.

– Я буду шэлом и в смерти, – сказал он сам себе жестко, скрещивая руки на груди, чтобы унять неровное дыхание, не желавшее успокаиваться. – Никто не сможет сказать, что я бился за свою жизнь, как визжащий карк с переломанной спиной.

Но непослушная тугая жилка в мозгу продолжала биться, мешая настроить мысли на подходящий лад и отрешиться от окружающего, чтобы подвести итог двадцати годам непрерывной игры с жизнью. «Смерть – это отвратительно, – шептала она его же голосом. – Смерть – это зловонное жалкое разложение, в нем нет ничего прекрасного и возвышенного. Просто в один прекрасный момент, скрючившись от судорог, как последний тайлеб-ха, ослепнув и оглохнув от боли, ты замрешь навсегда и последнее, чем тебе дано будет увидеть – грязный кусок чужой серой земли. Разумеется, если до этого тебя, еще живого, не сбросят в ывар-тэс похохатывающие стражники.

Смерть – это не деревянное надгробие с родовым гербом, это исчезновение тебя».

Крэйн сжал зубы так, что заломило в висках. Впервые в жизни он не хотел умирать, упрямое тело каждым ударом сердца и каждым вздохом символизировало, что оно живо, оно еще не готово становиться холодным и оцепеневшим. Кровь, бросавшая молодого шэла из поединка в поединок, стала жидкой и холодной.