Заката он дожидался в трактире, надежно заложив запором дверь и вооружившись обоими стисами – своим и добытым у Тигира. За эти часы, проведенные в обществе шестерых мертвецов, трое из которых все также сидели за столом, сжимая в посиневших руках пустые кружки, он изменился больше, чем за все время. Он внезапно понял, что смерть, слизкой холодной рукой уже взявшая его за плечо, настигнет его именно так – не в бою, с эскертом в руках и посреди чистого светлого поля, а в очередном грязном зловонном трактире. Осознание этого, ранее смутное, наполнило его тоской. Раздобыв кувшин более или менее пристойного фасха, он разбавил эту тоску скверным недобродившим хмелем и заснул.

Сейчас хмель почти отошел, но пальцы все равно противно тряслись, голову заполнил липкий тягучий туман. Крэйн видел себя со стороны и понимал, насколько он отвратителен и жалок в эту секунду. Но он продолжал говорить, не осмеливаясь встретиться с лекарем взглядом, и лекарь, все также постукивая крепкими белыми пальцами по столешнице, внимательно его слушал.

– Я так и предполагал, – сказал он, коснувшись пальцем острых крыльев носа и брезгливо обтерев его салфеткой. – Конечно же сохранить работу тебе не удалось. Вероятно, честно трудиться тебе показалось не столь интересным и захватывающим занятием, как накачиваться фасхом в компании таких же грязных нечестивых бродяг. Понимаю.

Он говорил нарочито медленно, гладкие отточенные слова, такие же белые и чистые, как его ухоженные пальцы, мягко ложились друг на друга. И лишь окончания, смазанные, с оттяжкой, свидетельствовали о том, что лекарь вовсе не находится в состоянии усталой скорбной задумчивости.

– Господин лекарь, я не… Не думайте. Я не пил. Это один раз, мне было тяжело и…

– Конечно. Вам всем тяжело. Каждый из вас, больной, увечный, подхвативший грязную болезнь, каждый из вас сообщает, как ему тяжело… О да. Вместо того чтобы заняться честным трудом, куда как проще жить в канаве и твердить, до чего же ему тяжело!

– Я не твержу! – Крэйн не выдержал, треснул по столу кулаком так, что подпрыгнули эти ненавистные лопаточки, скребочки и лезвия. – То есть я не хотел… Я найду работу за два Эно, уверяю вас.

– Найдешь? – Лекарь хладнокровно поправил свои инструменты.

– За два Эно. – Крэйн отчаянным усилием воли заставил голос не дрожать, мгновение промолчал, собирая в себе все спокойное взвешенное красноречие, которое приводило в восторг всех дам на торжествах в тор-склете. – Господин лекарь, выслушайте меня. Я готов трудиться, и я способен зарабатывать деньги честным трудом. Просто сейчас, так сложилось, у меня нет возможности рассчитаться с вами за ваши труды. Но будьте уверены, я сделаю все, чтобы в скорейшем времени восполнить ваш ущерб.

– «В скорейшем времени»… – Лекарь хмыкнул. – Вот как заговорили, как только приперло, а?

– Клянусь вам, я расплачусь.

– Я вас понимаю. Но, надеюсь, и вы понимаете меня. Ведь я уже говорил вам – я лекарь, но не монах. У меня нет возможности доставать каждому захворавшему в этом городе лекарства за свой счет, я думал, вы оцените то, что и без того в течение многих Эно я врачую вас безвозмездно, исключительно из жалости к ситуации, в которую вы попали. Однако, повторяю, доставать лекарства, чтобы врачевать каждого бродягу, я не могу.

– Два Эно, – сказал Крэйн, чувствуя, как противно сжимает грудь. – Два Эно, господин лекарь!

– Чудесно же вы запели…

– Я обещаю!

– Хватит кричать. – Лекарь махнул рукой, постучал пальцами по колену. – Вы ставите меня в неловкое положение и заставляете меня в очередной раз подвергать испытанию мое чувство жалости.