— Как обстоят дела в самой Ницце? — спросил Коллен.

— Сносно. Пожары у горы Борон и у обсерватории. В восточных районах дела похуже. В Муайенн Корниш, в самом центре района, горит довольно прилично… И в Эзе, средневековой части города… Короче, дел хватает. Огонь перемещается в сторону Монте-Карло.

Торрини свернул на широкий бульвар, по обеим сторонам которого росли старые платаны. И их тоже, казалось, пригнул ветер.

На тротуарах не было ни души. На окнах магазинчиков и лавок спущены жалюзи. В воздухе носился пепел. Как после воздушного налета, подумала Норма. Жирный и клейкий пепел залепил ветровое стекло.

— Это ветер его приносит, — сказал комиссар Ниццы, снижая скорость. — А жирный он потому, что горят оливковые деревья. Вот он и липнет. И легко воспламеняется снова. Посмотрите на стены домов, на деревья, на цветы, на улицу — все в этой мерзости. В аэропорту еще относительный порядок.

Симьезский бульвар, подумала Норма. Теперь я его узнаю. Мы возвращались по нему с Яном, когда над морем заходило солнце. Я надела солнцезащитные очки — вода слепила. Какое облегчение испытала я тогда после нашей беседы с элегантным маленьким японцем, сумбурного разговора об осеменении in vitro, клонах и людях, изготовленных по заказу. С тех пор не прошло и месяца. А мне кажется, прошли годы. Сейчас мы сворачиваем на авеню Белланда. Вон там стоят полицейские автобусы. Их четыре. А пепел все опускается на землю, как большие черные снежинки. Ветер задул еще сильнее… Я уже дважды была здесь. Однажды с Пьером, потом с Яном. Сейчас — в третий раз. Ян… Что ты наделал!..

Торрини остановил «мерседес» за последним автобусом. Высокая металлическая калитка, ведущая в парк клиники Сасаки, открыта. Около нее двое полицейских с автоматами в руках. Они с головы до ног покрыты черным пеплом. Узнав Торрини, отдали ему честь. Пройдя в парк, комиссар остановился под высоким платаном и проговорил в микрофон:

— Это Торрини. Всем. Всем. Номера один, два, три, четыре, слышите меня?

Четыре мужских голоса подтвердили прием.

— Ваши люди остаются на месте. Если кто-нибудь выбежит из дома — один раз окликнуть. Не остановится — открывайте прицельный огонь. Мы сейчас у виллы Сасаки. Немецкая дама, немецкий и французский коллеги, и я. Конец.

Сквозь пепельный дождь Норма узнала лужайку, за которой был бассейн, где они сидели с Яном у Сасаки. Белый мрамор бассейна тоже покрылся копотью, а вода в бассейне напоминала грязную лужу. И трава черная. И маленькие деревья, и пальмы, и кусты. Чудесные цветы — черные и поникшие, искусственный японский сад, заложенный тоскующим по родине Сасаки, с маленькими перекидными мостами над искусственным ручьем — все в этой черной смазке.

Стулья и шезлонги, стоявшие у бассейна, попадали в воду. Воздух свинцово-желтый. Идет и идет черный дождь. Черный пепел отравляет воздух.

Торрини первым подошел к вилле.

— Возьмите мой шарф и покройте голову! — сказал он Норме. — И набросьте мою кожаную куртку. Не то ваше платье пропадет. Все готовы? Отлично. — И снова взял микрофон. — Говорит Торрини. Мы входим в дом, следите за нами и прикрывайте! — Он отложил микрофон. — Живо, бегом!

Они направились к вилле. За ней возвышались здания института, окруженные вооруженными полицейскими. Как их много, подумала она, как много.

Она физически ощущала тяжесть падающего пепла — как странно. Война, подумала она. Я снова на войне. Она споткнулась. Под ногами лежала большая мертвая птица, вся в жирном черном пепле.

Орижин, подумала Норма, попугай, который сидел на пальме у бассейна и насвистывал песни Фрэнка Синатры. Орижин погиб, подумала Норма. Никогда больше он не будет свистеть «Звезды в ночи».