— Большинство из нас, — говорил Барски, — за всю жизнь ничего гениального создать не успевают. Работаем, стараемся. Только одного старания мало. А Том перед смертью сделал фантастическое открытие. Вот почему я и отослал все его разработки Патрику — в надежде, что они пригодятся в Париже в поисках вакцины против злокозненного вируса, вызвавшего новую разновидность рака. И Патрик сообщил мне, что дело, похоже, идет на лад.

— «…Ca vant mieux qu’un million. Tellement, tellement c’est bon», — пел Ив Монтан.

Еще раз вступил оркестр, прозвучало соло саксофониста, и песенка кончилась. За ней последовал медленный вальс.

— А ты однажды разорался на Тома за то, что он позвонил Патрику и рассказал, на каком этапе вы находитесь. Сам же передаешь Патрику весь материал, — сказала Норма.

— Да, — сказал Барски. — Смешно, правда?

— Круги, — сказал Каплан.

— Что-что?

— Мы движемся по кругу. По все новым кругам, — сказал израильтянин.

Странно, подумала Норма, Алвин говорил то же самое.

— Чем дольше работаешь, чем дольше живешь, тем больше кругов проходишь. Если проживешь достаточно долго и убедишься, что прошел по многим кругам, значит, прожил хорошую жизнь.

Раздался писк, потом несколько раз повторился с небольшими промежутками. Барски достал из кейса металлический аппарат величиной со спичечный коробок. Сигнал сделался отчетливее.

— Извините, — сказал он, — мне необходимо позвонить, — и вышел из-за стола.

— Это такая европищалка, — сказала Еля Норме. — Ян всегда носит ее с собой. Если что-то в клинике случилось и его ищут, хотят что-то важное передать, то связываются с центральной телефонной станцией, а оттуда дают сигнал на его европищалку — вот она и пикает.

К столу подошел один из охранников, сопровождавший их от самого аэропорта.

— Господин Барски уже пошел звонить? — спросил он. — Только что мы в машине получили сообщение, что он немедленно должен связаться с институтом.

— Вот видишь! — сказала Еля Норме.

Когда Барски вернулся, Каплан спросил:

— Ну, что слышно?

— Это Александра. Хочет немедленно показать нам что-то. Мне очень жаль, Еля, но ничего не попишешь. Мы подвезем тебя до дома. Не сердись.

— Сердиться? Я рада, что мои туфельки так подействовали на вас. Да и мороженого я уже наелась. Больше не влезет.

Когда Барски подозвал официанта, чтобы расплатиться, Каплан спросил:

— Что там у Александры горит?

— Хочет показать нам лично. И чтобы Сондерсен обязательно при этом присутствовал. Я ей объяснил, что он задержался в Ницце.

— Поехали в институт! — сказал Каплан.

— Нет, не в институт. Нам нужно в Бендешторф.

— Куда?

— В редакцию «Мир в кадре», — сказал Барски.

35

В жарких лучах послеполуденного солнца воздух над полями подрагивал.