|
Леонцио довольно глупо возвел очи к небу и принялся выражать свой восторг громкими восклицаниями, которые внезапно прекратил холодный и строгий взгляд Соранцо. Что касается Эдзелино, то он разглядывал поочередно трех своих сотрапезников, переводя взгляд с одного на другого, стараясь разобраться в том, чего в их взаимоотношениях он не мог себе объяснить. Ничто в поведении Соранцо не оправдывало произвольного утверждения коменданта, будто поведение это объясняется помрачением рассудка. Но, с другой стороны, ни в выражении лица Соранцо, ни в его речах, ни в его манерах не было ничего, способного внушить молодому графу доверие и симпатию. Он не мог оторвать взгляд от глаз этого человека, якобы колдовских глаз, и находил их очень красивыми и по форме и по удивительной прозрачности, но в то же время усматривал в них какое то трудно объяснимое выражение, которое все меньше и меньше нравилось ему. В этом взгляде была смесь наглости и трусости. Порой он метил прямо в лицо Эдзелино, словно стремясь повергнуть его в трепет, но если этот расчет не оправдывался, взгляд становился робким, словно у юной девицы, или начинал блуждать по сторонам, как у человека, захваченного с поличным. Разглядывая Соранцо, Эдзелино заметил, что он ни разу не сделал движения своей правой рукой, которую скрывал на груди. Соранцо с изящной, великолепной небрежностью опирался на левый локоть, но другую руку почти по самый локоть прятал в широких складках роскошного, шелкового, шитого золотом кафтана в восточном вкусе. В уме Эдзелино промелькнула какая то неясная мысль. – Ваша милость ничего не едите? – спросил он почти резко. Ему показалось, что Орио смутился. Однако же тот уверенно ответил: – Ваша милость изволите проявлять ко мне чрезмерное внимание. В это время я никогда не ем. – Вы, кажется, нездоровы, – продолжал Эдзелино, глядя на него очень пристально и не отводя глаз. Эта настойчивость явно смутила Орио. – Вы слишком добры, – ответил он с какой то горечью. – Морской воздух меня очень возбуждает. – Но у вашей милости, если не ошибаюсь, ранена эта рука? – спросил Эдзелино, уловив непроизвольный взгляд, который Орио бросил на свою правую руку. – Ранена?! – тревожно вскричала Джованна, привстав с места. – Да бог мой, синьора, вы же это отлично знаете, – ответил Орио, бросая ей один из тех взглядов, которых она так боялась. – Вы уже месяца два видите, что эта рука у меня болит. Джованна, бледная как смерть, упала на свой стул, и Эдзелино прочел на ее лице, что она прежде ни слова не слышала об этой ране. – Давно вы получили рану? – спросил он тоном безразличным, но весьма твердым. – Во время патрасского дела, синьор граф. Эдзелино обратил свой взгляд на Леонцио. Тот склонил голову над стаканом и, казалось, поглощен был смакованием превосходного кипрского вина. Граф нашел, что ведет он себя так, словно что то скрывает, а то, что в нем прежде казалось недалекостью, стало очень походить на двуличие. Граф продолжал ставить Орио в трудное положение. – Я не слышал, что вы были тогда ранены, – заговорил он снова, – и радовался, что среди стольких бедствий хоть это вас минуло. Лицо Орио в конце концов вспыхнуло гневом. – Прошу прощения, синьор граф, – произнес он с иронией, – что забыл послать к вам нарочного с извещением о беде, которая, видимо, волнует вас больше, чем меня самого. Я, можно сказать, женат в полном смысле этого слова, раз мой соперник стал мне лучшим другом. – Не понимаю этой шутки, мессер, – ответила Джованна тоном достойным и твердым, несмотря на ее физически и морально угнетенное состояние. – Ты нынче что то уж очень щепетильна, душа моя, – сказал Орио с насмешливым видом и, протянув над столом свою левую руку, завладел рукой Джованны и поцеловал ее. |
