|
Ибо я не люблю ни политики, ни схоластики, а красные чулки палача имеют очень уж резкий оттенок – он мне режет глаза. – Ты дурак, – ответил Орио. – Тот палач, о котором ты говоришь, просто медоточивый умник, который сочиняет пресные сонеты. Есть другой, лучше знающий свое дело, он еще живее сдерет с тебя кожу. Это скука. Ты с ней знаком? – А, ну отлично; это, значит, просто метафора. Ты нынче утром в мрачном настроении – последствие твоего нервного припадка. Выпил бы лучше, чтобы рассеяться, добрый стакан хиросского вина. – Вино стало безвкусно, Дзульяни, и никакого действия не оказывает. Кровь застыла в жилах виноградной лозы, а земля стала просто бесплодной грязью, не способной родить даже какие нибудь яды. – Ты говоришь о земле как истый венецианец. Земля – это груда обтесанных камней, на которой произрастают люди и устрицы. – И пустые болтуны, – подхватил Орио, останавливаясь. – Мне хочется умертвить тебя, Дзульяни. – А зачем? – весело осведомился тот, даже и не подозревая, насколько Соранцо, снедаемый кровожадным бешенством, способен поддаться порыву ярости. – Черт возьми! – ответил Орио. – Да хотя бы для того, чтобы посмотреть, приятно ли убить человека просто так, безо всякой корысти. – Ну так случай неподходящий, – в тон ему подхватил Дзульяни, – у меня карманы набиты золотом. – Оно мое! – сказал Соранцо. – Не знаю. Ты свою часть выбросил в каналетто, и сейчас мы с тобой сосчитаемся. Может еще оказаться, что ты мне должен. Так что не убивай меня, не то получится убийство ради ограбления, а тут ничего нового нет. – Горе вам, синьор, если вы желаете меня оскорбить! – вскричал Орио, в мгновенном порыве ярости хватая приятеля за горло. Ему и в голову не пришло, что Дзульяни говорил просто так, не вкладывая в свои слова никакого намека. Мучимый угрызениями совести, он повсюду чуял опасность или обиду и в своем душевном смятении постоянно рисковал выдать себя из страха перед другими. – Не жми так сильно, – спокойно сказал Дзульяни, принимавший все это за шутку. – Я то еще не получил отвращения к вину и вовсе не хочу, чтобы мне было трудно глотать. – Какое унылое утро! – произнес Орио, равнодушно разжимая руки; он так часто боялся разоблачения, что уже не радовался, оказываясь в безопасности, и даже не замечал этого. – Солнце стало таким же бледным, как луна. С некоторых пор в Италии уже не бывает тепло. – В прошлом году ты говорил то же самое о Греции. – Но посмотри, какая белесая и некрасивая заря! Небо желтое, как желчь. – Ну и что ж! Хоть какое то разнообразие по сравнению с кроваво красными лунами, которые ты поносил в Корфу. Ты никогда ничем не доволен. И солнце и луна у тебя в немилости. Чему удивляться, раз ты охладел и к игре? Послушай, скажи по правде – неужто ты ее разлюбил? – Ты разве не замечаешь, что с некоторых пор я беспрерывно выигрываю? – Это то тебе и противно? Давай поменяемся! Я только и делаю, что проигрываю, и мне это чертовски надоело. – Игрок, который совсем не проигрывает, и пьющий человек, который не пьянеет, одно и то же. – Орио, хочешь знать правду? Ты спятил. Ты запустил свою болезнь. Надо бы тебе кровь пустить. – Я больше не люблю кровь, – как то озабоченно ответил Орио. – Да я и не говорю, чтоб ты ее пил! – с раздражением возразил Дзульяни. В этот момент они дошли до палаццо Соранцо. Гондолы их находились уже там. Дзульяни решил проводить Орио до постели; он считал, что приятель в жару, и боялся, чтоб тот не упал на лестнице. – Оставь меня, убирайся! – сказал Орио на пороге своей спальни. – Ты мне надоел. – Взаимно, – ответил Дзульяни, входя все же в комнату. |
