– …старинная местная фамилия, – говорил Даниэль. – Известно ли тебе что-нибудь о твоих предках, Бенджамин?

– Насколько мне известно, все они происходили из этих мест, – рассеянно ответил плотник, которому гораздо больше хотелось слушать музыку Агнес, нежели рассуждения Даниэля.

– Так я и думал. По-видимому, когда-то ваша фамилия звучала как ле Мист. Ты знал об этом?

– Нет. – Больше всего на свете Бенджамину хотелось, чтобы Даниэль замолчал и не мешал ему слушать.

Агнес начала новую мелодию – веселую, задорную. Она запела, и ее необычный хрипловатый голос постепенно заполнил всю комнату, наконец, заставив замолчать и Даниэля.

Прислонившись к косяку двери, Дженна смотрела на тех, кого любила больше всего на свете. Ее глаза, казавшиеся темными в полумраке комнаты, обратились сначала на отца, затем на склонившуюся над струнами сестру, ячменно-желтые волосы которой упали вперед, скрывая лицо, и лишь потом остановились на Бенджамине. В сотый раз девушка поразилась тому, какое сильное чувство она к нему испытывает, несмотря на его нескрываемое равнодушие.

– Сегодня такая яркая, полная луна. Пойдем вместе взглянуть на нее, Бенджамин? – мягко предложила она.

Бенджамин удивленно посмотрел на Дженну, ему не хотелось идти, но потом он все-таки сказал.

– Прекрасно. Пойдем, когда Агнес перестанет играть.

– Она не перестанет, – прошептала Дженна. – Она будет играть, пока мы не вытащим лютню у нее из рук, иначе она поднимется с нею наверх и будет играть, лежа в постели. Так у нее всегда.

Бенджамин неохотно поднялся, понимая, что настало время сообщить Дженне, что он помолвлен.

– Тогда идем, – вздохнул он.

Там, за дверями маленького домика, волшебница-ночь уменьшила все пропорции и сделала нечеткими все очертания. Над головами Дженны и Бенджамина таинственно мерцали звезды, а посреди черного бархатного покрывала неба сияла невероятно огромная, испещренная лицами и силуэтами луна, сияла так ярко, что они отчетливо видели друг друга.

В ее странном, мерцающем свете волосы Дженны вспыхивали сапфировыми и алмазными искрами, а из глаз исходило ровное золотисто-зеленое сияние. На бледном и лишенном красок лице Бенджамина, наоборот, казались живыми только глаза.

– Так что же ты хочешь мне сказать? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты избегаешь меня старательнее, чем обычно. В чем я провинилась?

Не зная, что сказать, Бенджамин попытался изобразить улыбку.

– Ты собираешься жениться на Деборе Вестон, – ровным тоном продолжала Дженна.

Бенджамин был поражен.

– Откуда ты знаешь?

– Об этом уже поговаривают, но твое поведение красноречивее всяких слухов. Я все поняла по твоему молчанию.

Он попробовал усмехнуться, но смех получился тяжелым, как свинец.

– И ты не пожелаешь мне счастья?

В Дженне заговорила непредсказуемая сторона ее натуры:

– Нет, Бенджамин, не пожелаю. Если этот сладкий кусочек мяса и есть то, чего ты хочешь, мне нечего тебе сказать.

Круто развернувшись, Дженна побежала к реке, и хотя Бенджамин один или два раза окликнул ее по имени, ответом ему был только крик лисицы, вышедшей на охоту в эту серебряную ночь.

Глава двадцатая

Бесконечно тянется ночь, и так же, как эта ночь, бесконечно отчаяние Дженны, мечущейся в постели в ожидании рассвета.

«Лучше бы мне сразу оказаться в аду, – думала она. – Как это ужасно – лежать здесь, слушать соловьиную ночь, видеть эту луну и звезды и чувствовать, что умираешь».