Джарвис зашатался под таким бешеным натиском, оказавшись смытым в море жара, в море пламени, жадно лизавшего ему тело — вслед за прикосновением ее рук.

Молча выругавшись, он хотел схватить их, прекратить мучения до того, как они начались; но это означало бы отпустить Мэдлин, разжать объятия, убрать руки с изгибов ее тела, отказаться от алчного, лихорадочного исследования, которое вдруг, неожиданно, превратилось во взаимное, — а этого Джарвис не мог сделать.

Он не мог не откликнуться на ее пылкое приглашение, на откровенное заманивание посредством губ, языка и соблазнительного тела. Мэдлин пошевелилась, вжалась в него, и самообладание Джарвиса — то, что от него еще оставалось, — дрогнуло.

Он ожидал, что ему придется уговаривать ее, использовать свою тактику убеждения, что Мэдлин будет все еще настороженной, во всяком случае, нерешительной, что ему придется обхаживать ее… А вместо этого Джарвису оставалось только, пошатываясь, идти у нее на поводу.

Он не предполагал, что Мэдлин так легко уступит, сдастся… Но когда ее язык дерзко напал на его язык, когда Джарвис ощутил, как ее руки скользят у него по груди под сюртуком, он понял, что все совсем не так. Мэдлин не сдалась — она передумала. Она не собиралась принимать его тактику, а следовала своей собственной — она решила, что хочет его.

Что-то сродни хору ангелов триумфально зазвучало у Джарвиса в голове, но у него не было времени упиваться победой — этот момент еще не настал…

С каких это пор им начало управлять желание?

Находиться в подчинении у желания, быть подвластным ему — это слабость. Слабость, которой Джарвис никогда не поддавался. Его всегда отличала холодная рассудочность, а особенно в любовных делах. Еще никогда за всю его многоопытную жизнь желание удовлетворить сексуальные потребности — укротить этого внутреннего зверя, — связавшее его с Мэдлин, не воздействовало на него с такой болезненной силой; никогда Джарвис не сталкивался с необходимостью побороть стремление просто выпустить из рук поводья и овладеть женщиной — взять ее и утолить свой голод.

Осознание того, как он близок к этому, в какой опасности он находится, теряя самообладание, потрясло Джарвиса до глубины души.

Открыв глаза, Мэдлин смотрела в упор на него, и Джарвис позволил ее рукам опуститься, но как только они оказались внизу, он не смог устоять и сплел пальцы своей руки с ее пальцами, как бы сохраняя и дальше обладание ею.

Даже в тусклом свете он разглядел ее недовольное лицо с подчеркнутым изломом идеальных дуг бровей.

— Ну? — с неповторимой повелительностью произнесла Мэдлин, облизнув губы.

Не прячась от ее взгляда, ощущая жар, который еще продолжал тлеть за этим словом, и чувствуя, как сильно он влечет его, Джарвис заставил себя в ответ поднять брови.

— Что — ну?

Если бы он не призвал на помощь холодное здравомыслие, Мэдлин уже принадлежала бы ему.

— Разве вы не собираетесь…

Еще сильнее нахмурившись, она бессильно провела свободной рукой между ними.

— Я же сказал — не здесь и не сейчас.

Попятившись, Джарвис еще увеличил расстояние между ними; его брови оставались поднятыми, но в остальном выражение сохранялось бесстрастным.

— Где? — Она дерзко задрала подбородок. — И когда?

Ее тон был столь же холодным и четким, как и его.

— Завтра в два часа дня. — Он не улыбнулся, и Мэдлин не почувствовала в его тоне ни малейшего намека на злорадное торжество. — Я буду ждать там, где дорожка вдоль утесов сходится с тропинкой, идущей вниз к замку Коув.

— Прекрасно, — после секундного размышления кивнула Мэдлин.

Уже подходя к группе гостей у дверей в гостиную, Джарвис тихим, низким голосом, полным греховного обещания, пробормотал:

— Я буду ждать.