— Не здесь. — Он жестом указал в сторону лестницы. — Наверху.

— Нет причин, почему нельзя поговорить здесь, — нахмурилась Мэдлин.

— Не будь глупой. Я почти не вижу твоего лица.

Мэдлин тоже не могла отчетливо видеть его лицо, но…

— Это не займет много времени.

Моргнув, она вздернула подбородок и непроизвольно напряглась.

— Я не буду ничего обсуждать, не видя твоего лица, — буркнул Джарвис и, быстро отвернувшись, пошел наверх, перешагивая через ступеньку.

Она не собиралась идти дальше опор на верхней площадке лестницы. К счастью, Джарвис остановился как раз возле стойки у конца лестницы и, опершись о перила и скрестив ноги в лодыжках, прищурившись, посмотрел на нее.

— Позволь мне узнать, правильно ли я тебя понял. — Джарвис пронзил ее острым, пристальным взглядом. — После вчерашнего, после твоего первого знакомства с сексом ты решила, что узнала достаточно и что тебе не нужно ничего больше знать… это так?

— Именно так.

Мэдлин нашла в себе силы произнести необходимую ложь.

— Тебе не понравилось? То, чем мы занимались на тахте?

Его взгляд стал еще пронзительнее. Мэдлин внимательно всматривалась в Джарвиса; по его лицу мало что можно было определить, но его глаза казались необычно встревоженными.

— Если бы я сказала, что мне не понравилось, я бы солгала, и ты прекрасно это понимаешь. Однако… — Потупившись, она засунула перчатки за пояс своей юбки для верховой езды. — Понравилось ли мне то, что было, или нет, это не имеет никакого отношения к моему решению.

Причиной ее решения было то, что она наконец поняла: влюбиться в Джарвиса Трегарта, когда она точно знала, что он в нее не влюблен, было величайшей глупостью.

— Я хотела сказать тебе — и убедить тебя, — она взглянула на него, но Джарвис смотрел вниз, пристально разглядывая что-то на мысках своих сапог; однако его губы были упрямо сжаты и сам он выглядел абсолютно неприступным, — что вчерашний случай был единичным, и он никогда не должен повториться.

— Нет.

Джарвис опустил руки и поднял голову.

— Что ты хочешь сказать этим «нет»?

Мэдлин заглянула в упрямые янтарно-карие глаза. Джарвис вздохнул и не раздумывая произнес:

— Я хотел сказать: нет, ты убегаешь совсем не поэтому.

— Я вовсе не убегаю.

Мэдлин сжала губы, а ее глаза превратились в узкие щелочки.

— Нет, убегаешь. Ты нашла вчерашнее возбуждающим, восхитительным, захватывающим — и испугалась.

— Испугалась? — Широко раскрыв глаза от изумления, она всплеснула руками. — Чего?

— Себя. Своей собственной страстной натуры. Своих собственных желаний.

Джарвис твердо выдерживал ее взгляд и говорил четко, спокойно — с едва заметной долей снисходительности. Увидев, как застыла ее спина, и почувствовав, как вспыхнул ее норов, он повернулся лицом к Мэдлин — и совершенно сознательно подлил масла в огонь.

— Ты боишься того, что можешь узнать, если продолжишь встречаться со мной. Ты боишься женщины, в которую превращаешься у меня в объятиях… той естественной женщины, какой ты рождена.

Мэдлин побледнела, пораженная словами, слетевшими с его губ в высшей степени естественно, как нечто само собой разумеющееся. Хотя Джарвис ей приписывал панику и страх, опасения, о которых он говорил, были его собственными.

Джарвис протянул руку и убрал назад волосы, падавшие ей на лицо.

Мэдлин напряглась, но позволила ему приблизиться. Ее взгляд начал постепенно наполняться негодованием, и если бы Джарвис держал себя в руках и, как обычно, владел собой, он обратил бы ее характер в свою пользу, использовал бы его, пока Мэдлин не сделает то, что ему было нужно.