Анна долго стоит на косогоре и вздыхает, глядя, как Матсик бултыхается в воде, вылавливая Суссины башмаки.

— Все равно я знаю побольше, чем они думают! — бурчит она себе под нос и ныряет за старый сарай наверху косогора.

Садится среди собачьих следов на траве и песке и сердито ковыряет в носу. Потом скребет ногтями голову и обдергивает джемпер. И что это Сусси вздумала сидеть и усмехаться? Анна вот никогда не усмехается. Даже не улыбается. Давным-давно бросила улыбаться. И никогда больше не улыбнется. Целую вечность не улыбалась, во всяком случае, с прошлого лета. И не плачет больше, и не смеется!

Прошлым летом ее непрестанно разбирал смех. Теперь-то с этим покончено. Прошлым летом она только и знала, что играть, теперь голова ее другим занята. Теперь она больше думает. В частности, пробует разобраться, каким образом люди думают.

Она сидит и водит пальцем по песку. Получается:

Добавить буквы, и будет «русалочка». Нет, русалочки теперь ее тоже не интересуют! Прошлым летом она еще могла интересоваться такими вещами, но теперь голова ее занята другим: каким образом люди думают? Иногда ей кажется, что она вовсе ни о чем не думает, но Пейтер сказал однажды, что этого не может быть, человек всегда думает о чем-нибудь! Неужели это так и есть? Откуда в голове у человека с самого начала вдруг появляются мысли? Анна давно размышляет об этом, с прошлого лета все размышляет и никак не может найти ответ. С прошлого лета — вот как давно!

Прошлым летом ей было всего одиннадцать. И она хотела водиться только с Пейтером…

«Я на самом деле русалочка…»

Она хотела водиться только с Пейтером. По-настоящему его звали Петер, но Анна всегда говорила Пейтер. Все говорили так, кроме папы и мамы Пейтера. Они откуда-то приехали, и никто про них толком ничего не знал.

Анна помнит все-все… Пейтер сидел в классе впереди нее. Сидит, потом вдруг обернется и ухмыляется. Попробуй тут удержись сама от смеха — очень уж весело ей становилось! У него были круглые-круглые щеки и голова вся в мелких кудряшках. А глаза под очками так и светились, так и искрились, будто два маленьких солнца, и очки тоже искрились, когда он оборачивался к Анне.

— Чего уставился? — спрашивала она. А иногда принималась тянуть нараспев с укоризной в голосе: — Пейтер! Пейтер!

Тут он сразу отворачивался. А на Анну вдруг словно зуд нападал. Сначала в ногах защекочет, потом в животе, в груди и до самой головы дойдет, так что нет сил спокойно сидеть. Когда Пейтер оборачивался и смотрел на Анну, ей делалось так радостно, что нельзя было удержаться и не стукнуть его линейкой, после чего он снова оборачивался и сердито кричал на нее. А она только еще больше радовалась, так радовалась, что подпрыгивала на стуле и визжала, никак не могла сидеть спокойно и слушать учительницу, которая стояла у доски и кричала, чтобы они угомонились. Анна продолжала колотить Пейтера линейкой, а Пейтер шипел, и фыркал, и отбивался своей линейкой. А то как вскочит, как опрокинет и стул, и парту, и пошла кутерьма — кто подбадривает их, кто шикает, кто тоже устраивает бой на линейках. Когда же учительница бросалась к ним, чтобы прекратить безобразие, смотришь — Анна сидит как ни в чем не бывало смирнехонько на своем стуле, а Пейтер стоит с разинутым ртом, волосы дыбом, глаза мечут сердитые искры сквозь толстые очки. Кончалось тем, что учительница выставляла его в коридор, но Пейтер никогда не оправдывался. Знай себе идет к двери и даже не оглядывается.