По сути, подобная оппозиция сохранилась в спорте и по сей день, и то, как ее для себя решает сам спортсмен, позволяет его отнести или к атлетам-интеллектуалам, или к атлетам-силовикам, когда через усилие происходит сублимация собственных комплексов, собственной нереализованности в каких-либо иных областях жизни.

В частности, по мысли Зигмунда Фрейда, во время занятий спортом во многом происходит сублимация агрессивности.

Так, пребывая в состоянии предельного напряжения мышечной массы, изнеможения после финиша, эйфории после победы и депрессии после поражения, атлет испытывает громадные эмоциональные перегрузки и переживания (эротические в том числе), растрачивая свою жизненную энергию во благо человечества, ибо является человеком публичным, порой совершенно лишенным частной жизни и по этой причине подверженным многим искушениям и соблазнам.

Таким образом, идеология новой античности, нового эллинизма и есть по сути идеология сверхчеловечества.

Атлет, являясь жрецом в храме своего тела, соблюдает или по крайней мере обязан неукоснительно соблюдать требования ритуала. Он священнодействует в своем роде во исполнение завета П. Ф. Лесгафта: «Все, что упражняется, развивается и совершенствуется, что не упражняется — распадается».

Яркой иллюстрацией к этим словам, как думается, являются вошедшие в моду на рубеже XIX–XX веков фотографические открытки известных спортсменов-силачей — Петра Крылова и Ивана Заикина, Георга Гаккеншмидта и Ивана Поддубного, Сергея Елисеева и Григория Кащеева, Евгения Сандова и Карла Поспешила, Георга Луриха и Артура Дандурана.

Обнаженные или полуобнаженные атлеты по воле фотографов (в этом жанре, кстати, снимал и знаменитый Карл Булла) входят в образ античных героев, демонстрируя перед объективом камеры свою мускулатуру, выказывая при этом на своих лицах драматическую сдержанность или мужественное напряжение, холодную надменность или задумчивую сосредоточенность, что не может не зародить у зрителя этих карточек мысли о неотмирности и олимпийском происхождении данных персонажей, наделенных недюжинной силой и выдающейся красотой тела.

Ожившие мраморные изваяния эпохи высокой и поздней классики, вышедшие из-под резца Мирона и Фидия, Поликлета и Скопаса, в полной мере отражают пафос служения высшей истине, эллинистическим идеалам, персонификация которых в начале ХХ столетия обретает глубоко сакральное наполнение.

Итак, ожившие скульптуры.

Ожившие полотна старых мастеров.

Пластика Ринальди и Клодта, Фальконе и Щедрина.

Изнеможение и мощь одновременно.

Пробуждение страсти.

Подача собственного тела словно бы чего-то отстраненного, чуждого, пришедшего из магической древности или страдающего Средневековья, как некоего инфернального объекта, пребывающего вне времени и пространства.

Вполне закономерно, что именно мифология Серебряного века откликнулась на эти подспудные призывы, воспев тело как некую вселенную, которая вмещает в себя многие страсти, необузданную мощь и смертельную слабость одновременно, становится вместилищем сомнений и гениальных прозрений, горнего и дольнего.

Осип Эмильевич Мандельштам восклицал в этой связи:

Эта же тема звучит и у Марины Ивановны Цветаевой:

Философия же «сильной личности», ницшеанского «человека-бога» призвана упорядочить этот конфликт телесного «низа», находящегося во власти похоти, и духовного «верха», стремящегося в горние сферы, притом что данное упорядочение требует приложения значительных усилий. Физических в первую очередь, когда атлетизм и силовые нагрузки во многом становятся стимулом раскрепощения, возможностью избавиться от страхов, немощи и комплексов, залогом новой свободной сексуальности и эротизма.