– Завтра, – сказал де Фонтен, – мы будем в аббатстве Сен-Северин. Говорят, там все гостеприимны. Помолимся, чтобы так оно и было. Во благо наших желудков и во славу Христа.

Лэр направился к лестнице в углу общей комнаты.

Голова Альбера склонилась на стол. Он вздрогнул, когда вошел хозяин, вскочил на ноги и заморгал, не в силах после сна смотреть на горящую свечу.

Лэр взлохматил ему волосы и насмешливо произнес:

– Кажется, ты научился ходить с закрытыми глазами.

Затем кинул взгляд на фигурку, свернувшуюся на тюфяке у окна. Кожаный мешок Лэра стоял на тюфяке рядом с дверью.

– Она выбрала место у окна, – прошептал Альбер, так и не очнувшись от сна. – Я подумал, что вы не будете против.

Николетт лежала лицом к стене. Она не издала ни звука. Юноша был так приветлив с ней, но сейчас вернулся ее главный тюремщик.

– Еда на столе, – сказал Альбер. – Я смог найти только одну свечу. И то обгрызенную. В этом огромном комоде только и было, что одна эта свеча. Неужели все доминиканские монахи так бедны?

Лэр отломил кусок хлеба.

– По крайней мере, они хотят, чтобы в это верили. Ты ел?

– Я думал, что нужно подождать вас.

– Ты развязал ей руки?

– Да.

– А предложил поужинать? Альбер склонил голову набок.

– Она сказала, что не голодна.

– Я хорошо знаю, что женщины редко говорят то, что думают на самом деле, – Лэр подмигнул Альберу. – Поужинай, но смотри, не увлекайся вином.

Из-за капюшона лица Николетт не было видно, торчал только кончик носа, который слегка вздрагивал. Лэр пересек комнату, осторожно коснулся ее плеча.

– Миледи, на столе хлеб и вино. Вам нужно что-нибудь поесть. Немного хлеба, хотя бы глоток вина. Завтра нам предстоит долгий путь, в который не стоит пускаться с пустым желудком.

Его голос был спокойным, мягким, как у священника. Добрым. Как у ее отца. Николетт так хотелось доверять хоть кому-нибудь!

– Оставьте меня, – резким шепотом произнесла она. – Я не хочу вашей жалкой пищи!

Еще одна попытка Лэра не увенчалась успехом. Он вернулся к столу и сел рядом с Альбером. Тот макал хлеб в вино, затем ловко, не уронив ни крошки, запихивал себе в рот.

– Хлеб в это вино вполне можно макать, – Альбер налил из кувшина вина в чашку хозяина.

Когда мужчины покончили с последним куском хлеба, слуга спросил:

– Может быть, мне сходить и попросить еще одну свечу?

– Не нужно. Ты принес воды? – задав вопрос, Лэр тут же вспомнил, что у парня не было возможности покинуть комнату, ведь он не мог оставить пленницу. Но Альбер сказал:

– Приходил монах с большим кувшином и наполнил наш, – он встал, отряхивая крошки. – Где мне спать? Я оставил свое одеяло на тюфяке внизу, рядом с лестницей.

– Хорошо, – отозвался Лэр, понизив голос. – Здесь только одна лестница. Если кто-то захочет пройти мимо, ты увидишь.

Альбер кивнул – он тоже не доверял сержанту. Когда юноша ушел, Лэр спросил Николетт, не хочет ли она уединиться, пока он не погасил свечу.

Она в смущении села.

– Да, – ее голос был еле слышен. Николетт сидела на краю тюфяка, ожидая, пока он уйдет. Лэр вышел в коридор. Внизу чьи-то шаги. Возможно, Альбер. На противоположной стороне коридора лунный свет просачивался сквозь ставни огромного окна. Завтра будет хороший день.

Лэр обернулся, глянул сквозь дверной проем незакрытой двери. Николетт опять лежала на своем месте, повернувшись спиной. Он вошел в комнату и.