Тепло огня разморило ее, она опустилась на матрац, набитый пером. Он был таким мягким – в отличие от соломенного тюфяка в ее комнате наверху. Николетт вновь посмотрела на подушку, затем на кровать, перед глазами возник образ обнаженного, лениво потягивающегося Лэра.

Опечаленная, Николетт встала с мягкого матраца и медленно прошла по кое-как обставленной комнате. У Лэра было немного вещей – кое-что из одежды, кожаный дорожный мешок. Николетт узнала нож с серебряной рукояткой, который обронил в аббатстве убийца.

Взяв фонарь, она прошла в небольшой кабинет, соединяющийся с комнатой де Фонтена. На столе стояла чернильница, лежали перья и бумага, изготовленная из воска и хлопка, легкая, как перышко, но недолговечная. Николетт нежно коснулась верхнего листа. Приятная на ощупь, бумага издавала легкий шорох при прикосновении. Ее мягкость напомнила о празднике во дворце, залитом светом факелов, и о том, как смущенный мальчик-слуга вложил в руку Николетт записку – скорее всего, по ошибке.

На записке не было ни имени адресата, ни имени автора. Николетт прочла: «Моя обожаемая! Каждый миг нашей разлуки превратился для меня в муку, которую можно испытать только в аду. Моя душа жаждет твоих поцелуев, я схожу с ума от желания. Без твоей любви я не проживу и дня…»

Там были еще слова, но Николетт не помнила, какие именно. Тогда она в растерянности осмотрела зал, понимая, что произошло недоразумение. Внезапно появилась взволнованная Жанна с красными пятнами на щеках, с любопытством глянула на письмо в руках Николетт.

– Какая глупость! – рассмеялась она, взяв послание и прочитав несколько строк. – Это нужно выбросить.

Но чуть позже Николетт увидела, что Жанна украдкой положила записку в крошечный, расшитый бисером кошелек, который носила на бархатном поясе.

Воспоминания о том празднике, о записке ярко вспыхнули в памяти. Неужели все так просто? И многое происходило чуть ли не под носом у Николетт. А она – от неопытности, от сознания себя глубоко несчастной в любовных делах – ничего не замечала?

Николетт вернулась в комнату, не в силах справиться с наплывом воспоминаний: о дворцовых праздниках, о спектаклях в саду и от заигрываний ее невесток с молодыми офицерами. Но даже сейчас Николетт не пыталась осуждать Жанну и Бланш. Если они и обманывали мужей, то Николетт ничего об этом не знала. Не исключено, что даже записка – всего лишь розыгрыш, выдуманный Жанной, чтобы смутить Николетт.

Да, Жанна и Бланш много говорили о рыцарском поклонении дамам – превозносили то чувство, которое испытывают молодые люди – чувство восхищения, уважения, которое сочетается с отречением от плотской любви. По-детски наивная, Николетт тогда так и не смогла познать всех сложностей мира чувств.

А сейчас, думая о де Фонтене, она знала только одно: мечты легко разбиваются об утесы реальности. Краска стыда и желания залила ее щеки. Она хотела отправиться в свою комнату в башне, но остановилась у самой двери, повернулась и пошла к широкой скамье у камина. Нет, как ни притягивал ее мягкий матрац, набитый пером, достоинство не позволило ей занять место в постели Лэра. Николетт осталась у камина, где ее постепенно окутало тепло, и она уснула среди разноцветных подушек, разбросанных на скамье.

ГЛАВА 14

Николетт разбудили отдаленные голоса. Только сейчас она ощутила, насколько неудобной оказалась низкая деревянная скамья у очага. Николетт встала, прислушалась. Тишина… Может быть, ей просто приснились звуки, похожие на голоса? Но нет, они повторились. Девушка бросилась к двери, распахнула ее. Колючка, белая, огромная, ворвалась в комнату, приветственно виляя хвостом и наполнив воздух запахом мокрой шерсти.