Один шаг — и женщина в лазурном облачении стоит прямо перед ним… Правитель Усть-Галича понял, что глядит ей — ему! — в глаза и не может отвести взгляд. Потом зеленые радужки налились багровым сиянием и превратились в два огненных провала. Это грозное пламя, пронизывая самое его естество, выжигало все сомнения.

— Как прикажешь, — вымолвил Хаттим.

— О да.

Пламя погасло. Правитель перевел дух. То, что произошло, казалось дурным сном. Обычная молодая женщина… и глаза, которые глядят на него, — обычные, человеческие.

— …И как прикажет Эшер.

* * *

В то утро Фединский перевал выглядел угрюмо и неприветливо. Солнце поднялось в зенит, и скалы у дороги покрылись размытыми бликами. Тусклый свет, как густая жидкость, едва проходил сквозь густую марлю облаков. Казалось, ущелье стремится отсрочить наступление дня и сохранить ночные тени. Небо снова нахмурилось и походило на тусклый металл. Похоже, собирался снегопад. Наконец над скалами показалось солнце — размытое белесое пятно, так непохожее на сияющий диск, который горел в небе вчера. Путники ехали в молчании, словно чувствовали себя не вправе подавать голос среди этих каменных стен. Какое-то время Кедрин глядел на дорогу, потом выпустил руку Уинетт и теперь ехал вслепую, предоставив своему кешскому скакуну следовать за конем Тепшена Лала.

Внезапно раздался окрик кьо. Юноша натянул поводья и услышал, как лошадь Уинетт остановилась рядом. Рука Сестры коснулась его руки, и Кедрин смог оглядеться.

Местность выглядела неприветливо. Кое-где на скалы нанесло снега, который уже покрылся коркой. Серые и черные, они поднимались стеной к самому небу, и лишь эти сверкающие ледяные языки нарушали однообразие. От дыхания в холодном воздухе поднимался пар, и мороз щипал щеки. Кедрин посмотрел на Сестру. Ее лицо совсем покраснело и обветрилось. Ветер носился над неприступными гранитными стенами, пел, причитал и вздыхал, словно оплакивал кого-то, — и бил по глазам, заставляя плакать вместе с ним. Под воспаленными глазами Уинетт залегли тени, на щеке блестела извилистая ледяная дорожка.

— Скучное место, — проговорил Кедрин и улыбнулся, надеясь ее подбодрить.

Уинетт кивнула и прикрыла лицо отворотом капюшона.

— Дайте лошадям зерна и накормите людей, — распорядился Тепшен. — Когда доберемся до леса, найдем дрова. Тогда можно будет поесть горячего.

Приказ был исполнен немедленно. Одни принялись распаковывать сумки с едой, которой их снабдил Ганн Резит. Другие укрывали лошадей попонами и одеялами. Один из тамурцев предложил Кедрину помощь, и юноша не стал возражать. Поручив своего скакуна заботам воина, он пристроился возле Уинетт, которая уже укрылась от ветра за огромным валуном. Вскоре к ним присоединился Тепшен. Юноша принял у него из рук ломоть хлеба и кусок почти заледеневшего мяса.

— Лошади беспокоятся, — сообщил кьо.

— Разумеется, — откликнулся Кедрин. — А тебе здесь нравится?

— Боюсь, дело не только в этом, — сказала Уинетт. — Они что-то чуют. И я тоже.

— Что ты чувствуешь?

Блестящие черные глаза Тепшена, только что устремленные на лошадей, впились в лицо Сестры.

— Я не уверена…

Свободно ниспадающий плащ не помешал Кедрину заметить, как она вздрогнула.

— Гвенил предупреждала, что это владения Эшера. Я чувствую… то же самое было в Высокой Крепости, когда Орда подошла под стены.

— Тогда уходим быстрее… — кьо поднялся и, обернувшись к воинам, крикнул:

— Как только лошади будут сыты — выступаем!

Вскоре тамурцы уже сидели в седлах.