С лицом, перекошенным от боли, Кугал вновь откинулся на подушки. Куллукет наклонился над братом, прижал ладони к его вискам. Почти тотчас же Кугал расслабился и уснул.

Мерси выключила генератор сигма-поля и подала его своему спутнику.

– Да, – понизив голос, продолжал Селадейр, – как ни крути, а бедняга Кугал прав. Во время облавы надо изо всех сил помогать Эйкену Драму и его злому гению, нравится нам это или нет.

Он откинул полог шатра и вместе с Алутейном вышел в ночь.

– А ведь тебя мое сообщение не удивило, – сказала Мерси Дознавателю.

– Ты с самого начала знал о Ноданне, правда?

– Среди потомства Нантусвель я лучший корректор и уж непременно почувствовал бы, если б мой старший брат испустил дух.

– Значит, ты предупредил Эйкена?

– Он сам догадался. Я лишь показал ему, в каком месте твоего мозга запрятана информация.

– Интриган чертов!

– Стараюсь не отставать от тебя, моя королева. Только под моими интригами, кажется, пора подводить черту.

Он улыбнулся ей, прежде чем спрятать свой прекрасный лик под шлемом. Она приложила латную рукавицу к тому месту панциря, под которым билось его сердце, и с удивлением заметила, что в глазницах черепа – его геральдической эмблемы – сияют два сапфира, до странности похожие на его глаза, а обрамляет маску Смерти огненный ореол – точь-в-точь его собственные волосы.

– Ты что, боишься? – удивилась она.

– Да.

– И я боюсь. Дай руку, Смерть! Ты можешь снова меня утешить?

Кивнув, он опустил забрало и притянул ее к себе. Два силуэта – высокий рубиновый и маленький изумрудно-серебряный – улетучились вместе, словно пара призраков, оставив Сотрясателя Земли во сне без сновидений.

В рассветной дымке, окутавшей Скрытые Ручьи, Амери шагала к маленькой бревенчатой часовне, неся с собой хлеб и вино. Кричали петухи, хрипло блеяли козлы, ржали халики, но никто из жителей деревни и гостей еще не поднялся после вчерашнего веселья.

«Я рада, Господи, что нынче утром мы будем с тобой вдвоем», – думала Амери.

Она зажгла две свечи у алтаря, приготовила дары, потом вошла в небольшую ризницу снять свое монашеское покрывало и апостольник и облачиться в алую ризу Пятидесятницы. Вновь открыв дверь в Святилище, начала молебен:

Приидите, поклонимся и припадем, Преклоним колени пред лицем Господа, Творца нашего; Ибо Он есть Бог наш, И мы – народ паствы Его…

Она творила молитвы, преклонив колени у алтаря, затем обернулась в темноту часовни для первого благословения.

– Господь с вами!

– Со Отцом и Святым Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь, – ответила Фелиция.

Монахиня застыла с поднятыми руками, когда девушка в длинных белых одеждах двинулась к ней по проходу и, улыбаясь, остановилась у ступеньки алтаря…

– Я вернулась. Элизабет поработала надо мной и вытравила из меня всю злобу. Я теперь здорова, Амери. Чудесно, правда? Я могу любить по-настоящему, без боли. Могу свободно выбирать, кого мне любить и как. Я могу одарить тебя радостью, такой же, как моя. Элизабет велела мне выбирать, а у меня есть только ты и Куллукет. Помнишь его? В своем безумии я любила его больше. А теперь нет. Теперь я выбираю тебя.

– Фелиция… – еле слышно вымолвила Амери, – у меня свой выбор… свой обет…

– Да, это я, – заявила девушка. – Не кто-нибудь, а я! Ты любишь меня, и я нужна тебе не меньше, чем ты мне.