– Ты не понимаешь. Я дала обет Господу. Я принесла ему в жертву свое тело, как хлеб и вино к этой мессе. Я посвятила ему себя очень-очень давно…

– Так забери свой обет назад. – Фелиция стояла перед алтарем, озаренная пламенем свечей, такая хрупкая, что, казалось, ее вот-вот сдует участившееся дыхание монахини; стояла и смотрела, словно из глубины колодца. – Уйдем, улетим отсюда! Я теперь белый сокол, а ты будешь птицей-кардиналом.

– Нет, – прошептала Амери, – я не могу, Фелиция. Ты все еще не поняла. Я должна быть здесь, служить людям. Я лечу их и проповедую им слово Божье. Они любят меня, а я…

– Меня ты любишь больше, – перебила ее девушка.

– Да, – признала Амери. – Тебя я люблю больше и всегда буду любить. Но это ничего не меняет. Я не могу не любить, но могу заставить себя не идти на поводу у своей любви. Такой мой выбор.

Выражение лица Фелиции медленно менялось. Сначала на нем отразились удивление и растерянность, патом гнев.

– Значит, не пойдешь?

– Нет.

– Твой Бог тебя не пускает, не так ли? Заманил в дурацкую паутину самоотречения и не пускает!

– Никакое это не самоотречение, ты не понимаешь.

– Прекрати твердить одно и то же! Я все понимаю. Ты предпочла мне его! Ты до сих пор считаешь мою любовь нечистой, грешной! – Слезы ручьями хлынули, как из бездонных колодцев. – Я нехороша для тебя. В глубине души ты все еще боишься меня. Ты не пойдешь со мной и никогда не позволишь мне остаться здесь. О нет! Я недостаточно человечна, чтобы стать твоей овцой, не правда ли, великий пастырь? Меня, Богиню всего живого, ты предпочла своему старому, подлому, ревнивому, несуществующему Богу!

Амери упала на колени.

– Ты – человек… человек, Фелиция. Но ты не такая, как мы. Возвращайся к Элизабет. Пусть она научит тебя жить в мире твоего разума. Там твое место.

– Нет! – В голосе девушки прорвались рыдания. – Мое место рядом с тобой!

– Я не смогу жить в твоем мире, Фелиция. Мне, обычной женщине, это не под силу. Я боюсь таких людей, как ты, и ничего не могу с собой поделать… как ничего не могу поделать со своей любовью к тебе. Оставь меня, ступай к тем, кто тебе близок.

– Нет! – взвизгнула Фелиция. – Я никуда не пойду без тебя! Если ты не пойдешь по своей воле, я тебя заставлю!

Алтарные свечи внезапно потухли. Только из двух окошек и от священной лампады исходил тусклый свет.

Руки Фелиции схватили монахиню за плечи. Психическая энергия полилась из ее мозга, и Амери скрючилась, как от электрошока.

– Ты будешь повиноваться мне! – вскричало хрупкое, но страшное в своем принудительном напоре создание. – И останешься со мной до тех пор, пока нужна мне, слышишь?

Амери не смогла ответить, потому что голосовые связки свело судорогой, но вдруг почувствовала, как ноги ее оторвались от пола. Под пальцами девушки задымилась сначала риза, потом сама плоть монахини, и сердце ее остановилось.

«Вознесем сердце наше…»

– Выбери меня, Амери! Сделай это, и я снова запущу твое сердце. Просто скажи, что любишь меня.

«Достойно есть, яко воистину…»

Фелиция швырнула тело в алой ризе на пол и взвилась ввысь, расплываясь в тумане.

«Сие есть Тело мое».

– Выбери меня! Умоляю тебя, Амери!

«Ныне и присно…»

– Умоляю!

«И во веки веков…»

Глаза Амери сверкнули. Ум ее передал Фелиции предсмертное послание: «Нет.