|
Ему не раз уже случалось видеть его — под взмахами клинков, сквозь пелену крови, через стены мучительной боли. Девятнадцать лет назад Жан думал, что видит его в последний раз: тогда оно рухнуло в эту же самую глинистую почву и кинжал Фуггера торчал из его глаза. И хотя Жан уже слышал о том, что этот полутруп все еще ходит по земле, его собственное имя, произнесенное Генрихом фон Золингеном, заставило бывшего палача застыть на месте, безуспешно пытаясь спустить курок. Женский голос вторгся в тяжелое молчание: — Это он, отец? Это твой мучитель? — Мучитель. — Слово сорвалось с изуродованных шрамами губ так, словно говорящий пробовал его на вкус. Голос звучал бесцветно. — Я тебя мучил. Я собирался посмотреть, как ты умрешь. — Какой договор ты заключил с сатаной, Генрих фон Золинген, что все еще продолжаешь жить? Здесь, на этом месте, девятнадцать лет назад, я считал, что вижу, как ты умираешь. — Ну так можешь посмотреть, как я умираю сейчас. С этими словами Генрих фон Золинген отнял руки, которые сжимал на животе, и лужица, которую Анна считала дождевой водой, внезапно наполнилась внутренностями и новой порцией крови. Лицо изувеченного побледнело, единственный глаз закрылся. — Нет! Анна с криком рванулась вперед, так что Жан не успел ее задержать. Ее руки попытались повернуть вспять этот ужасный поток, остановить неумолимую волну смерти. Скользкие от крови пальцы Генриха сомкнулись на руке Анны с такой силой, что она не могла высвободиться. Жан шагнул вперед с поднятым пистолетом, но жестом свободной руки Анна заставила его остановиться: — Нет, отец. Она никогда не могла выносить страданий — ничьих, будь то даже крыса в ловушке или бешеная собака. Вот и теперь она держала руку человека, который причинил невыносимые мучения тому, кого она так любила. Ее голос прозвучал мягко: — Да пребудет с тобой мир, друг. — Мир. Друг. — Он снова пробовал на вкус незнакомые его губам слова. — Я никогда не знал таких вещей. — Возможно, скоро узнаешь. Умирающий посмотрел сквозь девушку, мимо нее — вдаль и в прошлое, а потом снова обмяк. — Мне говорили, что я грешник. Я даже могу вспомнить, почему меня так называли. Ромбо носит на теле шрамы, которые доказывают мою вину. Но… — Тут Генрих фон Золинген содрогнулся, и лицо его исказилось от боли. — Что-то произошло со мной здесь. Что-то случилось, когда кинжал вонзился мне в голову. Тогда мне действительно следовало Умереть. Тот удар перерезал связь между грехами и их причиной. Они не причиняют мне больше ни стыда, ни радости. Они просто есть. Его голос становился все слабее, веко трепетало, словно вот-вот готовясь закрыться. Затем его единственное тусклое око обратилось к Анне. — Глаза у тебя такие же, как у брата. Анна наклонилась к нему поближе. — Ты его знаешь? — Это ведь я привел его сюда. Он забрал то, что было здесь зарыто. И ударил меня ножом — вот сюда. Его руки раздвинулись, выпустив новый поток крови. — Ты лжешь. — Жан шагнул к Генриху, держа перед собой пистолет. — Не верь ему, Анна! Ты же знаешь своего брата. Кем бы он ни был, он не убийца. Он готовится стать священником! Голос калеки зазвучал снова. Теперь это был сиплый шепот: — Твой сын владеет клинком не хуже, чем ты, Ромбо. |
