Жюльен пошел за ним. Двор… Дверь… Цех… Свет…

— Смотри, — сказал Морис, указывая пальцем на пирометр, — здесь должна быть цифра двести десять, а если ее нет, то нужно помешать и подождать немного. Но сегодня даже больше, почти двести двадцать. Сейчас ты зальешь золу водой, а я подброшу угля, потом мы его прикроем золой.

Жюльен стоял неподвижно. Морис протянул ему ведро.

— Пойди набери воды.

Жюльен ушел. Ему казалось, что вода льется в ведро с шумом водопада. Весь двор заполнился этим шумом, он, надо думать, поднимается вверх по стенам домов вплоть до клочка неба, на котором дрожат звезды. А каким тяжелым было ведро! Вода струилась по штанам, и ноги Жюльена, обутые в парусиновые туфли, заледенели; в ушах звучали объяснения Мориса.

Уголь… зола… хорошо смочить… прикрыть… отодвинуть заслонку. Но все это доносилось как будто издалека. Голос Мориса, казалось, гудел. Лицо плясало на фоне угольного ящика; блестели глаза и белые зубы, освещенные пламенем печи. Бусинки пота дрожали на лбу…

Оставалось еще чуть пройти и добраться наконец до лестницы.

В спальне Морис продолжал свой монолог. Виктор еще не вернулся. Жюльен разделся и скользнул под одеяло. Голос Мориса сразу же куда-то пропал. Стало темно. Как будто накатилась большая волна, и Жюльен почувствовал, как проваливается в безмолвную и беспросветную пустоту.

11

Когда Жюльен проснулся, было совсем темно. Вокруг — полная тишина. Он попытался открыть глаза, но веки не поднимались, точно были налиты свинцом. Еще сонный, он поскреб себе грудь, потом спину, живот и вдруг, стряхнув оцепенение, привстал в постели.

— Клопы!

Мальчик тут же вспомнил, что он не дома и не у дяди Пьера. Опершись на локоть, Жюльен повернул голову. В раскрытое окно виднелся блестящий край крыши и треугольник звездного неба. Освоившись в темноте, Жюльен разглядел дверцы шкафа на белой стене, кровать Мориса, с которой доносилось ровное дыхание, и кровать Виктора, еле различимую в углу комнаты.

Жюльен снова поскреб себе грудь. Он хотел было встать и зажечь свет, но не осмелился и опять улегся, продолжая чесаться. При этом он старался как можно меньше двигаться: кровать сильно скрипела. Тело жгло как огнем, он чувствовал боль в боку. На улице послышался шум приближающегося грузовика. Мотор заглох, потом зарычал с новой силой, как бы набирая скорость, зафыркал все ближе и все яростнее.

«Должно быть, машина поднимается вдоль бульвара», — подумал Жюльен.

Этот шум отвлек его на некоторое время. Потом вернулась тишина. Время от времени ее нарушал рокот мотора или паровозный свисток, который медленно затихал в ночи.

Виктор заворочался в постели. Его кровать скрипела не меньше, чем у Жюльена.

— Не спишь, братец? — спросил он тихо.

— Нет. Я вас, наверное, разбудил, ворочаясь?

— Да. Но это ничего. Сейчас уже, должно быть, около четырех. Тебе клопы не дают спать?

— Да. Я весь чешусь.

— Лучше не трогай, не то расцарапаешь себя, а царапины могут загноиться. Если выдержишь, то уже через час ничего не будешь чувствовать.

Где-то внизу раздался скрип, как если бы отворили входную дверь.

— Так и есть. Вот и Андре, — сказал Виктор.

В комнату кто-то вошел, щелкнул выключатель, и Жюльен зажмурился от вспыхнувшего света.

— Эй, вставайте! — крикнул мастер.

Он подошел к кровати Мориса, схватил одеяло и откинул его к ногам мальчика. Тот недовольно заворчал. Мастер несколько раз шлепнул его:

— Ну, толстяк, поднимайся!

Мастер подошел к Жюльену, который уже сидел на кровати, и наклонился, чтобы лучше его рассмотреть.