С самого начала великого восстания сипаев весь юг Индостана ждал с нетерпением сигнала Франции, чтобы примкнуть к этому восстанию; жители Пондишери поддерживали связи со всеми раджами, лишенными трона, и со всеми теми, кому англичане, назначив резидента, оставили лишь призрак власти. Все было готово. Губернатору достаточно было сказать одно-единственное слово: «Вперед!» — и все восемьдесят миллионов человек взялись бы за оружие с криком: «Да здравствует Франция!»

Полк морской пехоты, составлявший в то время гарнизон Пондишери, мог снабдить туземные войска достаточным количеством офицеров; офицеры высших чинов заняли места главнокомандующих, капитаны — бригадных генералов, поручики и подпоручики — полковников, прапорщики, командиры и все солдаты — капитанов. Не подумайте, что я повествую вам о вымышленном заговоре; он действительно существовал, если не удался, то по самым ничтожным причинам.

Но прошло семь месяцев со времени начала революции, а губернатор все еще не давал сигнала, ожидаемого с таким нетерпением. Де Рив-Нуармон, как звали губернатора, был человеком необыкновенной доброты и безупречной честности, но слабохарактерным и нерешительным. Он не мог своим авторитетом способствовать такому грандиозному плану, успех которого покрыл бы его неувядаемой славой, а неудача привела бы к расстрелу. В делах подобного рода не ждут ничьей поддержки и одобрения, а довольствуются в случае удачи одним успехом задуманного плана.

Нет сомнения в том, что французский губернатор, ставший во главе восстания в Декане и прогнавший англичан из Индии в ту минуту, когда Англия, истощенная войной в Крыму, не была в состоянии собрать даже двух тысяч солдат для отсылки их в Индию, получил бы во Франции всеобщую поддержку за свою смелость; правительство последней вынуждено было бы подчиниться ему и не только простить его, но выразить ему свое одобрение, поддержать его… Но для этого надо было добиться успеха, и без разрешения — да что я говорю? — несмотря на строгое запрещение со стороны своего правительства очертя голову принять участие в общей смуте.

Не таков был де Рив-Нуармон, чтобы исполнить подобную роль, зато человек более энергичный ни минуты не задумался бы на его месте. А между тем внешне простой, но весьма важный по существу факт должен был указать ему, как следует поступить и каким образом в случае успеха отнесется к нему высшая инстанция.

Когда все раджи и другие влиятельные лица обратились к честному де Нуармону с просьбой разрешить им начать восстание от имени Франции, он немедленно сообщил об этом в Париж, прибавив от себя лично, что он был бы очень рад исполнить просьбу раджей и всех индусов, ибо Франции трудно будет найти другой более удобный случай, чтобы отомстить англичанам.

Всякое правительство, желающее избежать конфликта, отозвало бы обратно губернатора за выражение такого мнения и вынесло бы ему порицание. Но господина де Рив-Нуармона не отозвали и даже не высказали ему ни одного слова упрека. Все дело ограничилось официальным письмом, в котором его уведомляли, что в данный момент не могут дать хода его просьбе ввиду мирных отношений между нациями, которые вместе проливали кровь в Крыму.

Человек энергичный истолковал бы на его месте значение этого письма следующим образом: «вы сделали нам официальный запрос, и мы отвечаем вам официально; но если вам удастся вернуть нам Индию без всякого вмешательства с нашей стороны, мы будем очень этому рады».

Но де Нуармон, повторяю, не был человеком энергичным; он буквально понял письмо и, не дав себе труда вникнуть в смысл, заключенный между строк, успокоился и бездействовал, не обращая внимания на мольбы французов Пондишери, которые никак не могли понять, почему они не решаются взять обратно присвоенное себе англичанами.