Во время болѣзни Іозе она выказала къ нему теплое материнское чувство, она любила своего мужа и обѣщала ему въ послѣдніе минуты его жизни, что никогда не разстанется съ Мерседесъ и съ дѣтьми. И все это она бросила, какъ цѣпи, въ безумномъ желаніи блестѣть и наслаждаться, какъ перелетная птица, повинующаяся слѣпому инстинкту.
Донна Мерседесъ встала и сунула письмо въ карманъ. Яркій румянецъ покрылъ вдругъ все ея лицо — теперь въ отсутствіи Люсили она была единственной гостьей барона Шиллингъ — какой ужасъ!.. Она взяла лампу и вернулась въ свои комнаты.
— Моя невѣстка уѣхала въ Берлинъ и вернется черезъ нѣсколько дней, — спокойно сказала она Анхенъ, Яку и Деборѣ, бывшимъ въ комнатѣ больного.
Дебора широко раскрыла глаза отъ изумленія и со страхомъ взглянула чрезъ открытую дверъ на постельку Паулы — едва-едва мать не увезла у ней ея ненаглядное дитятко. Она такъ же, какъ и Якъ, иногда осмѣливалась дѣлать вопросы своей госпожѣ, но на этотъ разъ она не промолвила ни слова, такъ какъ госпожа гордо и повелительно махнула ей рукой… Якъ почтительно пожелалъ покойной ночи, Дебора тоже удалилась въ дѣтскую, — они оба знали, что часы страха и безпокойства прошли и что «маленькая госпожа» уѣхала на нѣсколько дней въ Берлинъ.
23
Донна Мерседесъ надѣялась, что непродолжительное отсутствіе Люсили останется незамѣченнымъ, но къ величайшему ея изумленію на другой же день къ ней стали являться съ различными счетами, по которымъ заплатить, какъ остроумно гласила замѣтка на одномъ изъ нихъ, вѣроятно, забыла уѣхавшая американка…
Во всякомъ случаѣ, прислуга шиллингова дома, болтавшая съ посланными изъ магазиновъ, высказывала подозрѣніе, что маленькая женщина бѣжала тайкомъ.
Камердинеръ Робертъ, шмыгавшій безпрестанно у отворенныхъ дверей подъѣзда и галереи, постоянно являлся съ новыми требованіями. Онъ тихо стучалъ въ дверь салона, почтительно, съ опущенными глазами подавалъ на серебряномъ подносѣ зловѣщія бумаги и послѣ того какъ донна Мерседесъ кратко произносила: «хорошо», онъ съ согнутой спиной и полуогорченной лукавой усмѣшкой исчезалъ за дверью… Тамъ, разводя пустыми руками и пожимая плечами, онъ говорилъ ожидавшимъ: «денегъ нѣтъ, едва-ли вы получите свой долгъ. Какъ могли вы довѣрять свои товары первой встрѣчной! Мы не можемъ отвѣчать за людей, которые такъ нахально втерлись въ домъ!»
Люсиль широко воспользовалась кредитомъ, предложеннымъ ей, какъ знатной гостьѣ въ домѣ Шиллинга, — она не заплатила ни за что, что ей въ послѣдніе дни доставляли на домъ; ея золовкѣ не пришлось задумываться о томъ, куда дѣвались значительныя суммы, требуемыя у нея Люсилью, — онѣ припасались на житье въ Берлинѣ. Само собой разумѣется, что Якъ тотчасъ же былъ посланъ заплатить по всѣмъ счетамъ.
Негры за эти дни часто со страхомъ искоса посматривали на свою госпожу. Они знали это лицо съ той минуты, какъ оно безсознательно открыло глаза; они видѣли его во время несчастной войны во всѣхъ стадіяхъ разгорѣвшихся страстей блѣднымъ, какъ привидѣніе отъ гнѣва и негодованія, неподвижнымъ и преисполненнымъ величія предъ непріятелемъ, искавшимъ въ ея домѣ скрытыхъ ею мятежниковъ; они видѣли его, холодно улыбавшимся побѣлѣвшими губами, когда ей перевязывали раненую руку, когда пламя вырывалось изъ-подъ крыши ея родительскаго дома, подожженнаго врагами, чтобы уничтожить до основанія дорогую обстановку… При всѣхъ перемѣнахъ донна Мерседесъ оставалась непреклонной повелительницей, отъ которой вѣрные негры не приняли предложенной свободы, потому что чувствовали себя безопасными и покойными на всю жизнь подъ ея управленіемъ… Здѣсь въ этой чужой странѣ, ихъ госпожа, казалось, лишилась свойственной ей увѣренности, иногда она какъ будто теряла свою твердую волю, которая невольно дѣйствовала на всѣхъ окружающихъ и на нее самое налагала печать наружнаго равнодушія… Часто по цѣлымъ часамъ, наморщивъ лобъ и съ гордой злой улыбкой на губахъ, безпокойно ходила она взадъ и впередъ по салону, со своей стройной дѣвственной фигурой и съ выраженіемъ лица, какъ у дикаго пойманнаго сокола, готоваго разломать свою клѣтку… Здѣсь въ этомъ нѣмецкомъ домѣ первый разъ коснулось ея пошлое злословіе; она чувствовала въ душѣ уколъ отъ злыхъ рѣчей, и она, какъ мятежница, мужественно смотрѣвшая въ глаза непріятеля, не боявшаяся убійственнаго оружія, впадала въ безсильный гнѣвъ отъ этихъ уколовъ и отдавалась чисто женскому малодушію. |