Шульц побледнел как полотно. Ничтожно тонкая, просто микроскопическая ниточка надежды резко оборвалась. Оборвалось и ухнуло его сердце вниз. Он понял, это его конец. Шансов уже нет. Художник ни за что не простит ему смерть своей сестры.

Алексей увидел в чурке воткнутый топор. Рывком вытащил его. Отточенная сталь блеснула на солнце. Внимательно посмотрел на нее, провел ногтем по краю топора, проверяя его остроту.

— Так этим топором, наверное, ты зарубил мою сестру.

Шульц подавленно молчал.

— Но у тебя есть шанс, гад, оттянуть свою смерть. Отпустите его.

Бормановского зама отпустили. Братва расступилась, держа на прицеле Шульца.

— Ну, давай! Сразимся! — крикнул азартно Художник.

Шульц с ревом кинулся на Алексея. Художник встретил его ногой в грудь, и противник шлепнулся на прошлогодние грядки. Но тут же вскочил и кинулся в ноги Алексею. Обняв ноги прочным захватом, Шульц оторвал их от земли и произвел бросок соперника. Художник упал и не успел подняться, как пропустил боковой удар в голову. Искры посыпались из глаз. Топор отлетел в сторону.

Шульц стремглав кинулся за ним.

Но Рудаков, скоро приняв горизонтальное положение, в прыжке сбил соперника. Тот покатился по земле, словно колобок. Зазвенело сшибленное могучим телом ведро. Художник легко завладел холодным оружием.

Они снова сошлись. На губах — пена, в глазах — лютая ненависть.

Художник попал носком туфли ему прямо в голень и с размаху опустил топор на голову насильника. Шульц успел закрыться рукой.

Кровь брызнула во все стороны!

Раздался душераздирающий вопль Шульца. Окровавленная кисть упала на промерзлую землю. Художник в ярости и хаотично стал наносить удары по подручному Бормана. Слышались лишь глухие тупые звуки, будто мясник на рынке разрубает поросенка

Когда Художника оттащили от Шульца, Бормановский прихвостень походил на свежо разделанную тушу. Подобие Шульца лежало в луже крови. Ее натекло столько, сколько бывает от доброго борова. Руки Рудакова «дымились»  от чужой и своей крови, джинсы и куртку усеяли бурые пятна. Алексей тяжело дышал.

— Баум, принеси воды и полей мне на руки. Мыло не забудь!

Миллер кивнул и скрылся в бане.

— Художник, а что с бабой делать? — спросил Кот.

— В живых ее нельзя оставлять. Поручи это Бауму. Он справится. И приберитесь здесь. Уберите почву с кровью в мешки, лучше в полиэтиленовые, насыпьте свежей земли, разровняйте. В хате мусор соберите в пакеты, гильзы. Трупы с собой возьмем — закопаем. Нет трупа — нет дела.

— Лекарь, Страус, Рубик, ко мне! — зычно приказал Кот. Бойцы послушно кинулись к нему.

Художник не чувствовал ни укоров совести, ни тошноты. Убийство для него стало будничной работой. Он испытывал лишь чувство глубокого удовлетворения от свершившейся мести.

…Баум не стал тратить пули на женщину, а просто задушил веревкой.

* * *

Переживший на своем веку два покушения, громадный черный джип «Форд»  притормозил у кованых ворот Старого городского кладбища. За ним пристроилась машины сопровождения — «Мицубиси Паджеро»  и «Тойота Краун». Из кирпичной сторожки вышел директор печального заведения Петрович, седовласый пожилой мужчина в потертой кожаном куртке рыжего цвета. За ним высыпались небритые помятые мужики — землекопы. Глава кладбища тепло поприветствовал бандитов. Рудаков передал ему два литра водки, две палки сырокопченой колбасы и деньги.

— Помяни мою сестру, Петрович.

— Обязательно, Алексей Владимирович, — затряс седой шевелюрой директор.