— Называйте меня Павел Петрович, Ваше превосходительство, — сказал я. — После покушения я постарался спрятаться, потому что убийцы на этом не остановятся.

— Вы удивитесь, Павел Петрович, но ваш однофамилец не имеет к этому никакого отношения. Наоборот он не верит в то, что вы убиты, и ищет встречи с вами, — сказал Столыпин. — Что ему нужно от вас, не понятно, но он очень нуждается в вас, несмотря на то, что вы внесли сумятицу во власть предержащих и в простых обывателей государства Российского.

— А как вы считаете, Петр Аркадьевич, стоит мне встречаться с Григорием Распутиным, — спросил я, — не может ли это быть ловушкой, чтобы устранить меня окончательно.

— Не волнуйтесь Павел Петрович, я устрою вашу встречу в квартире, которую никто не найдет. Григория привезут к вам с завязанными глазами, а вы постарайтесь с неделю не бриться, чтобы быть похожим на того, кем вы были, — улыбнулся Столыпин. — А сейчас я бы хотел услышать ваше мнение по поводу Первой Думы.

— Что можно сказать нового по поводу разгона несчастной Думы? — с некоторой расстановкой слов сказал я. — Дума не настолько революционна, чем вторая, третья и последующие и ее разгон только показывает, что октябрьский манифест мера вынужденная и государство не собирается исполнять взятые на себя обязательства. Думская трибуна это отличный свисток, придуманный в странах западных демократий, для того чтобы выпускать пар, который скапливается в обществе. Только пар России начал выпускаться, как августейшая особа испугалась и приняла решении о роспуске Думы. Кто же предложил царю разогнать Госдуму, а, Петр Аркадьевич?

— Знаете, Павел Петрович, — сказал Столыпин, — я разрешаю вам говорить со мной так только потому, что вы человек особый и чувствуете или знаете что-то такое, что недоступно абсолютному большинству людей.

Вы что-то сделали с наследником и у него улучшились анализы крови. Сейчас анализы стали ухудшаться и, как мне кажется, Григорий Распутин начал дергаться только потому, что он ничего не может сделать без вас и теряет свое положение при дворе.

Цесаревича жалко, вы уж помогите, как сможете, а я переговорю с Его императорским величеством и обеспечу вашу охрану. Речь уже не о гоноре, а о престолонаследии. Наследник плачет, боли, опухают коленки, суставы на руках, жалко императрицу и императора, родители всегда больше всех переживают за своих детей.

А вот по поводу Госдумы позвольте мне с вами не согласиться. Правительство внесло основной для России закон — об аграрной реформе. Россия — аграрная страна и от развития сельского хозяйства будет зависеть развитие других отраслей хозяйства страны. Что мы предложили депутатам? Создать слой зажиточных законопослушных крестьян-фермеров вместо общины и модернизировать сельское хозяйство в руках частных собственников. Для этого закон должен поощрять крестьян выходить из общины на отруба и хутора, обеспечивать содействие Крестьянского банка в покупке земель и переселение бедноты в Сибирь. И ведь что они удумали? Посягнуть на дворянское землевладение. Да как они посмели прикасаться к землям, которые за верную службу дарованы государем-императором или земли, являющиеся вотчинами предков наших…

Петр Аркадьевич говорил, а сам сжимал кулаки, как будто хотел вдарить по физиономии первого попавшегося депутата Государственной Думы за то, что он смел покуситься на достояние рода Столыпиных. Да знают ли они, что бабушка великого русского поэта Михаила Лермонтова была из рода Столыпиных? Нет, Столыпина не перевернуть. Он будет делать так, как подсказывает его принадлежность к дворянству и как воспитали его в духе верноподданичества и сохранения всех устоев государства.

Единственное достижение — то, что на московских баррикадах не было сражений и все свелось к мародерству.