Глава 36

Порядок еще был и Николаевская железная дорога фунциклировала, как сказал один железнодорожный служащий четырнадцатого класса, неизвестно как оказавший в салоне первого класса. Вероятно, на волне свободы-с.

Так же за деньги накрывались столики в купе, и уже не было никакого запрета на открытое появление бутылок со спиртным на столах. Официант рекомендовал трехзвездочный армянский коньяк какого-то неизвестного производителя. Мне коньяк показался изрядным. Пробовал я коньяк и от Шустова, но он на меня почему-то не произвел никакого магического воздействия. Коньяк как коньяк. То же и с водками. Домашние водки были более чистыми, крепкими и настоянными на различных целебных травах и после посиделок или праздников люди не чувствовали никаких недомоганий на следующий день. Скажу еще, что и закуски были под стать подаваемым напиткам. И эти кулинарные тонкости опущу, потому что читатель сейчас почувствует легкое чувство голода и убежит на кухню, чтобы заглянуть, что там есть в холодильнике, а потом устроится на уютном угловом диванчике и начнет поглощать все, что попадется под руку, забыв о том, что он только что занимался чтением путевых записок.

Петроград был более революционным городом, чем степенная Москва, которая всегда свысока смотрела на все модные увлечения в Северной столице.

Где есть свободное место, там происходит митинг. Темы митингов самые разнообразные, часто к революции не имеющие никакого отношения. Собираются три человека и создают пять партий. Количество политических партий не поддается учету. Межпартийные дискуссии напоминают драки при огромном стечении народа. Всюду поминают немцев, организовавших свержение царя. Демократы открещиваются от обвинений. Откуда-то возник присяжный поверенный Керенский, который запутал все и вся и в этой путанице выбрал себе ключевые посты в правительстве. Все о чем-то кричали, но большинство людей плевали на все и продолжали жить так, как они к этому привыкли, с удивлением отмечая, что исчезают маленькие, но от этого не менее важные мелочи.

Я знал, куда я еду. Я даже знал, где и в какое время я должен был находиться. Петроград совершенно не изменился со времени моего первого появления там, в 1917 году, когда я в форме офицера французской авиации шел в военную миссию и встретил своего дядюшку в офицерской форме с погонами штабс-капитана.

Я уже подходил к нужному месту, когда увидел, что три солдата избивают офицера. Офицер лежал на земле, вероятно, был сбит ударом сзади и слабо защищался. Какое меня взяло зло, когда солдатня нападает на офицера. В армии любого нормального государства за такое преступление положены каторжные работы, но только не в России с ее либерализмом к преступникам и карательными мерами в отношении законопослушных граждан.

Я подскочил к одному, ударил кулаком ему в висок, выхватил из его рук винтовку и ударил по голове другого солдата. Третий бросился наутек, но я его догнал и, держа винтовку как дубину, ударил его по спине. Он охнул и упал. Я взял его винтовку, вытащил затвор, разобрал его раскидал части по сторонам. Ударом о брусчатку сломал приклад и согнул штык. Тоже сделал со второй винтовкой. Та винтовка, которая была у меня в руках, уже не использовалась как дубина, а была оружием, заряженным пятью патронами калибра 7,62 мм образца 1908 года.

— Вставай, скотина, — скомандовал я лежащему передо мной солдату. — Ну, иначе я пропорю штыком насквозь, как свинью. Снимай шинель!

Когда видишь кровь и смерть, то любой человек, отсиживающийся в тылу, кажется хуже врага, с которым тебе приходится сражаться. С тем ты встречаешься лицом к лицу, а этот бьет тебя со спины.

Точно так же я построил и двух других, заставив их снять шинели. Так и есть, запасные. Пороху не нюхали, чтобы не попасть на фронт, готовы поддержать кого угодно, даже немцам будут прислуживать, истребляя все русское.