Я подписал договор и ручку подарил Францу.

— Франц, — сказал я, — вот этой ручкой ты подпишешь ведомость, по которой перечислишь первый миллион золотых марок в немецкий промышленный банк.

— Спасибо, сударь, я так и сделаю, а ручкой буду подписывать только самые важные документы, — серьезно ответил мой Франц. Я знаю, что Франц Ротшильд еще покажет себя.

Елизавета постоянно была со мной, кормила с ложечки и под руку выводила гулять на улицу.

— Владимир, что за странная одежда была на тебе, — спросила как-то она, — не означает ли эта одежда то, что ты не останешься здесь, и мне придется всю жизнь быть одной…

— Ты не будешь одна, — сказал я тихо, обняв ее за плечи, — ты всегда будешь в моем сердце, а мне нужно будет вернуться туда, откуда я пришел.

— Расскажи мне о твоем мире, — попросила Елизавета, — когда ты уйдешь, я буду представлять этот мир и нас вместе в этом мире.

— Я даже не знаю, что рассказать о моем мире. Не думаю, что тебе этот мир понравится, и я не знаю, сможешь ли ты прижиться в этом мире, — с сомнением сказал я.

— Мне кажется, что любой мир, в котором существуешь ты — прекрасен, — не сдавалась Елизавета.

— Хорошо, — сказал я, — я расскажу тебе о своем мире, но ты должна знать, что и в моем мире я такой же, как и сегодня рядом с тобой. Мой мир находится здесь же, но через триста пятьдесят лет. За это время прошло много войн, революций, великих потрясений, государства увеличивались в размерах и распадались на части, дворянство исчезло, все люди стали равными, но на место дворянства вышла элита и номенклатура, составленная из разбогатевших студиозусов, крестьян, выслужившихся солдат, служителей культа и политических партий. Герцоги превратились в губернаторов, короли в президентов, которых выбирают все граждане за посулы и обещания, что при нем и больше ни при ком они станут жить как сыры в масле. И народ голосует, радуется, потом плюётся, ждет времени, когда придет другой с красивыми посулами, чтобы проголосовать за него.

— И у этих людей нет никакой родословной? — удивилась Елизавета.

— Есть, но очень скромная, и чем скромнее родословная, тем больше шансов, что его изберет народ, называемый на греческий манер электоратом. Главное, чтобы оракульские способности были на высоте, — продолжал я. — Все страны делятся по пропорции двадцать на восемьдесят. Двадцать процентов населения получают восемьдесят процентов всего созданного на земле, а восьмидесяти процентам населения остается двадцать процентов всего оставшегося.

— Но это же несправедливо, — возмущенно сказала Елизавета.

— Конечно, несправедливо, — поддержал я ее, — двадцать процентов населения страдают от ожирения, а восемьдесят процентов населения от недоедания и попытки исправить положение воспринимаются ожиревшими как посягательство на их суверенитет.

— Это все политика, но люди, наверное, стали богаче духовно, поют серенады своим дамам под балконом, ходят на балы и современные мазурки стали изящнее, — начала мечтать моя дама.

— К сожалению, моя дорогая, — сказал я, целуя ее нежные пальчики, — нравы изменились совершенно. Современные женщины свободны и раскрепощены. Они оголили свои груди и животы, носят обтягивающие юбки. Они короткие до такой степени, что из-под них выглядывают трусики. Они курят, пьют вино и крепкие напитки, говорят грубые слова, пляшут трясущиеся танцы, плачут от песен трубадуров, но часть женщин старается соответствовать понятию, что женщина должна быть женственной. Время рыцарей, турниров, шпаг и дуэлей кануло в прошлое. Мужчины дерутся в подворотнях или в ресторанах по пьяному делу, нанимают убийц для сведения счетов, пишут доносы и с помощью современной техники говорят гадости, о которых знает весь мир.