Фурье являлся основателем учения об оптических преобразованиях и иллюзиях, об анализе и коррекции изображений.

Анализ изображений? Возможно, он на верном пути. Во всяком случае никакой другой зацепки у него не было, и Андрес попытался узнать подробности. Попытка удалась лишь отчасти – он тут же утонул в океане длинных и непонятных формул. Все, что можно было понять, заключалось в следующем: в библиотеке хранились печатные книги по преобразованиям Фурье и гармоническому анализу, но так как эти дисциплины не имели никакого практического значения, то книги давным‑давно предали забвению. Тут в душу Андреса закралось сомнение. Так ли это? Не мог ли кто‑то заинтересоваться этими книгами просто как курьезом, забавой? Это стоило проверить, и он отправился в книгохранилище.

Здесь все содержалось в образцовом порядке, и Андрес без труда нашел нужную полку. Он быстро установил, что книги были изданы через два‑три века после смерти Фурье. И речь в них шла о применении его теории к электронно‑оптическим системам, молекулярно‑структурному анализу и созданию оптических эффектов в воздушных линзах. Он рассеянно перелистывал том в синем переплете и вдруг замер. Ставшая уже привычной безнадежность сменилась жадным нетерпением. Картинки в книге – это же черно‑белая копия орнамента, покрывавшего стол Осипа! Это не могло быть совпадением! Он принялся листать книгу с удвоенным рвением, но вновь его взгляд утыкался в сложные разветвленные формулы. Подумать только, древние справлялись с ними, пользуясь лишь листком бумаги, карандашом да своим собственным умом! В это невозможно было поверить. Тогда он вернулся к иллюстрациям, начал пристально рассматривать их, и неясная еще мысль забрезжила в его мозгу. Эти картинки обладали трех– а иногда четырехосной симметрией. Чем‑то они напоминали причудливых обитателей земных океанов – радиолярий – и одновременно снежинки.

Андрес припомнил, что симметрия имела большое значение для древних геометров, но в последнее время ею действительно никто ни интересовался. За годы работы Андресу не пришлось иметь дело ни с одним запросом по этой теме. Другие картинки напомнили ему творения древних пиротехников и просто старинные символы и геральдические знаки: огненное колесо, двойные спирали. И только теперь он обратил внимание на подписи к рисункам. Там стояло одно единственное слово: КАЛЕЙДОСКОП. И вдруг он вспомнил, что видел на полках в квартире Осипа целую коллекцию калейдоскопов. Он хотел уже бежать туда, чтобы рассмотреть их повнимательнее, но тут ему пришла в голову еще одна мысль. Андрес подошел к коммуникатору, стоявшему в углу комнаты, и набрал в строке поиска слово «Калейдоскоп». Поисковая система тут же выдала ему целую кучу ссылок. Как он, собственно, и предполагал, большинство работ посвященных калейдоскопам находились в хранилище бумажных книг. Ему понадобилась всего лишь пара секунд, чтобы найти нужную полку.

Но тут начались сложности. Ни одна из книг не была посвящена исключительно калейдоскопам, большинство из них рассказывали о всевозможных оптических приборах, вроде камеры обскура, диапроектора или стробоскопа, и лишь затем шла короткая статья о калейдоскопах. Наконец он обнаружил в конце ряда толстых томов маленькую брошюру, изданную в 1992 году, которая называлась «Дифрактоскоп‑оптоскоп». Большая часть страниц снова была занята формулами и схемами, но Андресу удалось понять, что речь шла о камере с укрепленным перед источником света непрозрачным диском, по периметру которого были через равные промежутки проделаны отверстия. Она позволяла воспринимать разрозненные картинки как единый объект. Кровь ударила Андресу в голову – он видел подобный прибор в коллекции Осипа.

Он пока не понимал, какой прок можно извлечь из подобной информации, но сейчас это было не так важно.