Филип со Стивеном сорвали с окон гостиной тяжелые полотняные шторы и пытались соорудить из них что-то вроде люльки, чтобы Эдвард мог сбросить туда ребенка. Но взрывом ткань здорово посекло, и толку от нее было мало. Эдвард стоял на краю маленького балкона, опираясь на каменную балюстраду.

– Отступи назад! – крикнул ему Филип. – Не облокачивайся на нее! Она сейчас упадет! Кидай девочку вниз, мы ее подхватим. Только осторожнее, балкон может обвалиться.

Эдвард наклонился и отпустил ребенка. Девочка соскользнула вниз и, пролетев несколько футов, была подхвачена двумя парами рук. А Эдвард, быстро отступив назад, успел упасть в комнату как раз в тот момент, когда балкон обрушился на террасу. Вместе с ним рухнула и внешняя стена, и он очутился в ловушке, к которой подбиралось бушующее пламя.

На какой-то момент он даже почувствовал радость – спас ребенка и теперь может отдохнуть здесь в одиночестве. Девочка была в безопасности – малютка, танцевавшая на террасе перед прадедушкой, сидевшая на лужайке в веночке из лютиков и маргариток, еще вчера встречавшая мать в белом шелковом платьице с ожерельем из незабудок на шейке. Ребенок был спасен, и он, бедный сумасшедший Эдвард, отдал за это жизнь. Большего ему и не надо – он, который пережил столько ужаса, боли и предательства и никогда больше не познает счастья, сейчас был по-настоящему счастлив.

Нет, сдаваться еще рано, хотя жизнь не сулит ему никаких радостей. Конечно, умереть легче, чем бороться, но не такой же смертью – в мучениях, огне и удушающем дыму. И Эдвард побрел к двери, еле волоча налитые свинцом ноги.

Жар пламени заставил его отшатнуться, но в языках огня он успел заметить небольшую брешь. Если пробраться на площадку, то можно спрыгнуть в холл, или даже спуститься по обломкам стен. Ведь раненая голова может и не вынести нового сотрясения.

«Что бы ни случилось, голова должна оставаться ясной», – подумал он.

Оторвав кусок простыни, он приложил его к кровоточащим ранам и, закрыв пропитанной кровью тканью нос и рот, стал пробираться к площадке сквозь огонь и дым, гася о стены искры, падавшие на его разорванную одежду. Дым разъедал поврежденное горло, горячее дыхание огня обжигало глаза; плача и задыхаясь, он пробивался через этот ад, пока не попал в крошечный оазис спокойствия и безопасности под углом крыши, защитившим его от падающих кирпичей и языков пламени.

Снаружи, под ярким солнцем, таким невероятным и неуместным сейчас, Белла с Элен, плача, хлопотали над Антонией, одновременно наблюдая, как медленно рушится горящий дом. А Пета, Клэр и трое мужчин остервенело раскидывали кирпичи и куски бетона, похоронившие Эдварда. Внутри, съежившись в углу, он боролся с отчаянным желанием сдаться, уступить смерти, невзирая на все мучения, что будут сопутствовать обретению покоя. Покой! Мир и покой! Конец борьбы, метаний и страха. Капитуляция, потеря сознания, смерть. Полное поражение…

И только сила духа заставляла его идти. Голова раскалывалась от боли, жар, дым и запекшаяся кровь слепили глаза, в висок и плечо словно вонзались стальные когти, по руке и груди струилась кровь, а в разодранной плоти белела кость, временами скрывавшаяся под сгустками крови.

«Все, не могу больше, – подумал он. – Это конец. С такими ранами не живут».

Ноги у него подкосились, и на мгновение наступила темнота, словно его завернули в черный бархат, чтобы отправить на вечный покой.

«У меня больше нет сил. К чему бороться? Ведь я умираю. Дайте мне спокойно отойти в мир иной».

Но сила духа подгоняла протестующую плоть, заставляя идти дальше, и Эдвард стал спускаться по обломкам в холл, цепляясь за шатающуюся кирпичную стену. Там, в этой разбитой вдребезги мраморной пещере, красотой которой так гордилась Серафита, он подполз к входной двери и, как запертая в доме собака, лег под ней, тяжело дыша и обливаясь слезами.