|
Ночь приглушила их имена до едва различимого шепота, который всплескивал и затихал, невидимый и неразборчивый. Ломаный ритм ближайшего дыхания мог с равным успехом принадлежать и Теламону, и Пелею, оба спешили выдохнуть смерть единокровного брата: плотный столб затхлого влажного воздуха поднимается из колодца, в котором гниют его останки. Или хриплые, прерывистые эти полувздохи и полувыдохи передразнивали последние судороги несчастного Акаста, которому перерезали горло, а голову удерживали под поверхностью бурно прибывающего потока, пока обмякшее тело не испустило последней цепочки пузырьков, которые поднялись на поверхность кроваво-красной воды прямо между рук убийцы? Она была уверена, что убил его Пелей где-то здесь, у выхода из ущелья, и теперь дыханием своим выдал себя с головой. Более мягкий двойной шелест должен представлять собой выдохи Кенея и вдохи Кены — испускает мужчина, впускает женщина — или же Евритиона, наполнение и опорожнение легких которого отсчитывало долгую цепь мгновений, ведущую к последнему предсмертному хрипу . Сколько их еще осталось до того момента, как наступит последнее молчание? Миллион? Тысяча? Тихий храп на басовой ноте ввинтился ей в уши и тут же стих, едва она опознала источник: Анкей. Подарг и Лаэрт вдыхали и выдыхали наперебой, отправляя в небо две сухие, с хриплой шкурой змейки, которые переплетались на ходу, пока не поднимутся до точки, в которой им предстоит разойтись и отправиться каждой за своим собственным будущим, одной — следуя за солнцем, другой — убегая от него. Адмет пыхтел, как пьяница .
И был еще один, чей вдох не отличался от выдоха, у которого, казалось, воздух вливался в глотку и слетал с губ единым продолжительным вздохом. Горестным плачем — кто знает: по отеческому граду, или по утраченным товарищам и утонувшим собакам, или даже, подумалось вдруг Аталанте, по ней самой. Откуда ей знать. В темноте они бессильны и несмысленны; ночь превратила их в беспомощных детей, чьи крики низвела до вдохов и выдохов. Она, будучи нескольких дней от роду, прижималась ртом к сосцам медведицы и тянула из нее молоко, не замечая больше ничего вокруг. Когда она чуть подросла и начала ходить, границы мира раздвинулись, в нем появились вершины гор и утесов, потом верхушки высоких елей, сосен, дубов и широколистных каштанов, потом — леса, в которых все это росло. Но равнины к северу и к западу от детских ее владений оставались далекими и расплывчатыми облаками пыли, логовом всего того, о чем она догадывалась, но знать не знала. Даже и в более поздние годы охотница могла окинуть взглядом линию, где горизонт сливался с небом, и не понять, что представляет собой уходящая в никуда серая цепочка сутулых существ: полуприкрытый облаками горный хребет, тучи над морем или соринку, плавающую на поверхности ее же собственного глаза. Крики и блеянье ее будущих жертв разматывались в воздухе нитями все более тонкими, пока не превращались в подобие осенних паутинок; а она все никак не могла себе представить логова, в котором подобные твари могут найти себе убежище. Она вгоняла пальцы в пропитанную дождем лесную почву, которая сочилась между ними, и, неподвижно припав к древесному стволу, ждала до тех пор, пока не переставала ощущать разницу между собственной кожей и градкой древесной корой. Трепет одного-единственного листа, поколебленного мимолетным движением воздуха, высоко-высоко, так что даже и не разглядеть его с земли, барабанной дробью гудел в массивном стволе и пробегал у нее по спине едва заметной дрожью. Но ее мир был сплошь изрыт пещерами и полостями, в которые ей хода не было. И когда, подчиняясь ритму вздымающихся и опадающих грудных клеток мужчин, которые спали сейчас рядом с ней, она думала об этих таинственных местах, ей слышались два имени, на том чужом и странном языке сна, что царил сейчас вокруг нее, — и одно вздымалось кверху, другое опадало. Имена были «Меланион» и «Мелеагр». А ее зовут «Аталанта». |
