– Какой бред! Я не могу подвергать жизнь ослабленного болезнью пациента риску, кладя его на операционный стол! Если я это сделаю, то потеряю всякое доверие и доброе имя. Меня могут лишить медицинской практики. Нет, нет, моя дорогая, я этого не сделаю. И потом, герцог находится в таком плачевном состоянии, что ему сейчас не до эстетики, не до внешнего вида руки. Он, скорее всего, долго не протянет, поэтому…

Имоджен от негодования всплеснула руками. Подбежав к письменному столу из красного дерева, за которым с важным видом восседал главный врач больницы, она стукнула кулаком по столешнице.

– Мы не можем допустить, чтобы герцог умер, доктор Фаулер! Наш долг – сделать все возможное, чтобы он выздоровел. Поэтому мы должны испробовать все средства, перебрать все варианты. А что если я права? Неужели вам трудно еще раз осмотреть пациента и уточнить диагноз?

– Я не понимаю, что здесь происходит, – возмутился доктор Фаулер.

Он поднялся, вышел из за стола и остановился перед Имоджен. Они стояли почти вплотную, и девушке стоило большого труда выдержать это противостояние и не отшатнуться от главного врача. Она чувствовала себя Давидом перед сражением с Голиафом. Только вот у нее не было пращи. Не было армии. Не было обширных знаний в области медицины.

– Я ценю ваше усердие, – произнес доктор, – я знаю, что ее величество поручила вам заботиться о Тренвите. В руках королевы сосредоточена большая власть, она многое может, но не все подвластно ей. Жизнь герцога находится в руках Божьих. Вероятность того, что он выживет, мала. – Фаулер подошел к двери и широко распахнул ее, давая медсестре понять, что она свободна. Он, по существу, выпроваживал ее из кабинета. – Не принимайте все так близко к сердцу, моя дорогая. Ваше усердие и старания делают вам честь, и я обещаю, что смерть герцога никак не повлияет на вашу карьеру. Вас никто не упрекнет, что вы не смогли выходить тяжелобольного пациента. Вы должны ухаживать за герцогом, обеспечивать ему комфорт, а ставить диагнозы – это задача врачей.

Имоджен трясло от ярости. Она не любила конфликты и всегда их избегала. Но сейчас она готова была идти до конца, настаивая на своем. Имоджен презирала невежд и эгоистов, которые не терпели, когда их мнение ставили под сомнение люди более низкого ранга.

Из за высокомерия Фаулера Коул мог погибнуть. Как доктор не понимал этого?

– Всего хорошего, сестра Причард, – поторопил ее Фаулер, и Имоджен, кипя от злости, пулей вылетела из кабинета.

Она сразу же направилась в лабораторию, где по ее расчетам должен был находиться доктор Лонгхерст. Ее сердце сжимало отчаянье.

– Вы должны что то предпринять, или он умрет! – выпалила она с порога, задыхаясь от быстрой ходьбы и переполнявших ее эмоций.

– О чем вы, сестра Причард? – удивленно глядя на нее через толстые круглые линзы очков, спросил Лонгхерст. В этих очках он напоминал сову. Схожесть усугубляла его непослушная кудрявая шевелюра, короной вздымавшаяся надо лбом.

– Я говорю о Коуле… ой, простите, о его светлости. Я считаю, что у него сепсис, а не тиф. Мне кажется, что рана на руке стала причиной заражения крови. Но на это до сих пор никто не обратил внимания.

Лонгхерст осторожно поставил колбу, которую держал в руке, на полку одного из многочисленных стеллажей, стоявших в комнате. Имоджен ходила между ними, как по лабиринту.

– Я видел культю, мы осматривали ее вместе с доктором Фаулером, когда меняли повязку. – Взгляд Лонгхерста за стеклами очков стал задумчивым, он как будто копался в памяти, стараясь припомнить мельчайшие детали. – Я не заметил абсцесса. Никаких признаков инфекции или нагноения. Вены не были обесцвечены. Хотя я помню, что пациент бурно реагировал на малейшее прикосновение к покалеченной руке. Это показалось мне тогда ненормальным.