Дело кавалерии нагнать ужаса. Наше дело подгрести за казаками и убить тех, кого они убить не успели. Уже пришли данные, что из крепости выходят русские войны, нескончаемым потоком сыпались ракеты на врага, теперь только не упустить шанс, добить растерявшегося противника.

То, что враг растеряется, очевидно. Уже не менее двух тысяч ракет обрушилось на французов. Тем более, что это оружие разнообразно и можно накрывать врага по площадям, даже в лагерях французов. Такой ракетно-пушечной атаки мир еще не знал, думаю, что не скоро узнает. А еще отгромыхали взрывы заложенных в наших же окопах и ретраншементах фугасов.

Кроме того, должны были сработать и мои агенты, которые будут при Наполеоне. Вероятно, можно было и отравить Наполеона. Но узнай кто, что это сделано… Даже мой государь подобное не примет. А травить постепенно, не вариант. Очень опасно. И я посчитал, что неадекватность Бонапарта здесь и сейчас — это большая смерть для него, чем отравление. Наполеон еще нужен. Хотя бы для того, чтобы его судить.

Я не шел впереди. Не считаю это нужным. Без ложной скромности, я России нужен еще. Мне после войны работы будет не меньше, чем до.

Все громыхало, казаки громили французов, не выдерживающих ударов со всех сторон. План, условно мной названный «Разгром при Каннах» работал. Нужно было нивелировать превосходство противника в числе солдат и офицеров, сделав это недостатком. Наполеону просто негде сейчас развернуть все свои войска.

С одной стороны, слева от меня — Днепр, причем обрывистый, сложный для спуска. Да и тут стояли четыре парохода, готовые открыть огонь по наступающим французам. Справа устроена такая линия обороны, что пусть попробуют. Там и рвы с валами и колючая проволока, и разбросан чеснок. Ни людям, ни коням такое не пройти.

Остается два направления: идти вперед, или назад. Спереди сама крепость и туда французы уже сходили, неудачно. Или же назад, на меня. Но и отсюда уже идет атака. Так что…

— Что скажешь? — спросил я своего офицера, ответственного за связь.

Уже был виден один из воздушных шаров, поднятых рядом с крепостью. Так что мы можем в режиме реального времени маневрировать и принимать решения.

— Есть скученность врага, туда бьют ракетами! — прокричал связист.

И было не понять, почему он так кричит: то ли эмоционален, то ли контужен. Общий накал страстей кого угодно может выбить из равновесия.

* * *

— Мессир, нужно уходить! — молящим тоном обращался к своему императору дивизионный генерал Луи Габриэль Сюше.

— Вот так, когда у меня превосходство в силе? — Бонапарт не протестовал, он пытался найти решение, противодействие всему тому, что показывают русские.

— Это вторые Канны, — не унимался Сюше.

— А старик Суворов, значит карфагенянин Ганнибал, который разбивает римлян?

— Да, мессир, но мы оба знаем, чем закончились пунические войны и еще будем наблюдать, как горит Москва и уходит под воду Петербург, — дивизионный генерал, которому был обещан маршальский жезл по случаю победы по Смоленском, по воле судьбы становился тем, кто первым предложил императору бегство.

— Что скажешь, Жозеф? — обратился Наполеон к своему старшему брату, а ты, мой верный адъютант Жерар?

Жозеф Бонапарт молчал, стыдливо отворачивая голову. Он слишком многое сказал, чтобы теперь вот так… Он бахвалился, всем сообщал, с какой из дочерей русского императора станет крутить любовь. И все в таком духе, что теперь хоть в петлю от позора.

— Нужно решаться, мой император, — а вот адъютант Жерар Дюрок был более смелым и понимал, что время уже может быть утрачено. — Мы лишены маневра, наши войска, как и войска союзников толпятся на узком пространстве.