— Каков итог? Если ты так радостно об этом сообщаешь, то все удалось? — оживился маршал.

— Почти так, мой маршал, — слуга чуть растерялся. — Им не дали напасть на наш обоз.

— Так обоз был приманкой. И просто отогнали русских? — вновь ярость возобладала над сознанием маршала.

— Пять десятков русских стрелков были убиты, мой маршал, мы захватили их оружие, ракорды [штуцера], с прикрепленными зрительными трубами. Еще две карронады захватили. Два пленных… — сообщил старый вояка, понимая, что это уже успех.

Во французской армии уже ходили очень опасные слухи, согласно которым русские просто неуловимы, они то ли дьяволы, то ли, напротив, оберегаемые Богом. Некоторые генералы даже пробовали привлекать католических польских священников, чтобы те освещали и обозы и солдат. При всем просвещении, немало французов все еще оставались впечатлительными и верящими в мистику.

Были даже случаи, когда освещать отдельные французские отряды заставляли православных священников. И, к удивлению французов, большинство отказывалось, будучи готовы принять мученическую смерть. Маршал знал, как негодовал император, когда узнал о случаях убийствах православных священников. Даву и сам понимал, что теперь русские будут еще ожесточеннее воевать. Впрочем, маршал уже не понимал, куда ожесточеннее.

— Что стоишь, сюда приведи старшего из пленных русских! — потребовал маршал.

— К тебе, лично? — удивился солдат.

— Отправлю на конюшню. Не зли меня, старый Франсуа!

Через десять минул Луи Николя рассматривал русского пленного. На лице солдата, или, в понимании маршала, лесного разбойника, не было живого места. Французские солдаты были не просто злые на тех, кого они стали бояться звериным, всепоглощающим, страхом. Так что еще хорошо, что хоть одного оставили в живых.

— Кто ты? Звание, полк? — спросил на французском языке маршал. — Ты знаешь французский язык?

— Немного, меня учили французскому, чтобы пытать вас, мерде, — сказал русский воин и сплюнул кровью на чистейший пол.

— Скотина! Ты животное! — выкрикнул маршал уже собираясь отдать приказ конвоирам увести русского.

Даву хотел потешить себя унижением русского, а получилось, что сам унижен. Но неожиданно русский сказал:

— У меня есть, что тебе важного сказать, но ты отпустишь меня за это. Я знаю, что за корпус тебе противостоит. И знаю их план.

— Стойте! — выкрикнул Луи Никола. — Пусть говорит.

Маршал подошел к русскому чуть ближе.

— Запомните, мсье маршал, или запишите? — спросил русский пленник. — Запоминайте, я могу скоро упасть, крови много потерял.

Луи Никола Даву еще ближе подошел, даже чуть нагнулся. Русский говорил все тише и маршалу приходилось вслушиваться.

— В составе корпуса три усиленных дивизии, пушек…

Резкий рывок русского не уловили и караульные, не успел среагировать и маршал Луи Никола Даву…

* * *

Петр Емельянович Галымов был из казаков, причем из потомственных и даже именитых. Говаривали, что Галуновы ведут свою родословную от самого Фрола Разнина, брата Степана Разина. Впрочем на Дону, как бы не каждый десятый — потомок Ермака, или кого-то из его близких казаков.

И все было хорошо, пока на войне не убили отца, потом слегла мать, братья и сестры, все оставалось на Петре. И уже умелый казак не мог проявить себя, пойти на войну. Лучший конь издох… Казалось, что все плохо, что уже никогда Петр себя не проявит. Но на Казачьем Круге старики посоветовали обратиться в имение Надеждово, где всегда были готовы принять сильного умелого воина.

Молодой мужчина, Пётр Галымов, восемнадцать лет отроду, был сильно удивлён тому приёму, который был устроен в Надеждово.