Он мой друг... Черт, да что там друг! Он мою пулю принял, понимаете? Я не могу... Я не знаю, что мне делать...
"Нужно найти слова, - думал Дон. - Я должен убедить его. Но как? Этот человек обязан Кузнецову жизнью. Его не проймешь взыванием к чувству гражданского долга и напоминанием об ответственности перед законом".
- У Варвары тоже есть друзья, - заговорил он. - Они не воевали в Афгане, но пережили вместе столько, что хватило бы на две военные кампании. Им доводилось и смотреть в дула автоматов, и сидеть взаперти в горящем доме, и мокнуть несколько суток под проливным дождем без еды, вещей и палаток. Они выхаживали друг друга во время болезни, делились последними деньгами и последней коркой хлеба... Они вместе уже семнадцать лет. Их пятеро - Варвара и четверо мужиков. Эти четверо, узнав о ее исчезновении, сразу приехали в Питер. Один из них тоже пропал - в первый же день поисков. Остальные сейчас ходят от больницы к больнице, от морга к моргу. Хочешь, я вызову их сюда? Хочешь посмотреть им в глаза?
Сивоконь сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой. Услышав последний вопрос, он сглотнул, и острый кадык судорожно задергался.
- Хорошо, - сказал он хрипло. - Ты меня убедил. Только у меня одно условие: ты берешь меня с собой. Я хочу сам поговорить с Василием. Он не станет мне врать, я точно знаю. И если окажется, что он твоей Варвары не трогал, я посажу тебя под замок и продержу столько, сколько ему понадобится, чтобы схорониться. Лады?
Дон колебался всего секунду. Он не сомневался, что Кузнецов причастен к похищению Варвары и, следовательно, не опасался домашнего ареста. Не знал только, как поведет себя Николай, когда поймет, что его друг, человек, спасший ему жизнь, - преступник. Может ли честный человек из чувства благодарности или верности дружбе допустить, чтобы пострадали невинные? Взглянув еще раз на Николая, Селезнев решил: "Нет, не может".
- Лады, - сказал он и кивнул в сторону ворот. - Иди доложись. Только, ради бога, быстрее. Я не могу ждать.
VI
Разбудили нас не ангелы. Видно, ангелы не работают камердинерами у таких прожженных грешников, как мы с Прошкой. Нас разбудил собачий холод.
От долгого лежания в одной и той же позе на бугристой картошке все тело у меня затекло, а закоченевшие мышцы объявили бойкот сигналам мозга. Чтобы вылезти из телогрейки и сесть, мне пришлось собрать в кулак всю свою железную волю. Думаю, я посинела от натуги, как удавленник. Но что самое обидное, добившись своего, я тут же пожалела о затраченных усилиях. Если раньше я практически не чувствовала конечностей, то теперь в них словно впились челюстями десятки тысяч муравьев. Причем одновременно.
Я стиснула зубы и со свистом втянула в себя воздух, потом отодвинулась от Прошки и принялась усиленно махать руками и дергать ногами, а восстановив кровообращение, перелезла через доски и поплелась в самый дальний угол оправиться. На обратном пути до меня долетели жалобные чертыхания Прошки похоже, он тоже понял, что такое жук в муравейнике. В очень холодном муравейнике.
- Ч-черт! А я-то думал, что умру тихой, приятной смертью... Лучше бы эти сволочи нас пристрелили!
- Ну-ну, что за черные мысли? - подбодрила я его, перелезая через бортик. - Я давно подметила, что мужики с похмелья отчего-то теряют вкус к жизни, но думала, ты выше этого.
- Какое похмелье! Там и было-то жалких полстакана на брата. Погоди, не пыжься, я сейчас сниму ватник. Мне тоже надо отлучиться.
Он оставил мне телогрейку, с кряхтением и проклятиями вылез из загончика и ненадолго меня покинул. Я сидела, поджав под себя ноги и дрожала. Можно было, конечно, устроить небольшую физическую разминку для разогрева, но стоило ли стараться, если рано или поздно нас все равно постигнет участь полуфабрикатов длительного хранения? Говорят, замерзать мучительно только поначалу. Потом перестаешь чувствовать тело и мирно засыпаешь. Если не суетиться, этот счастливый миг наступит скорее. |