Со стороны глядя, ты была обыкновенная, упрямая городская девочка‑дворняжка. Курящая. Шрамик на лбу, никакой косметики. Джинсики, мужские ботинки, обыкновенно волосы зализаны назад и стянуты сзади резинкой. Боевая подруга, жительница окраин, готовая вступить в драку, девочка – колючая проволока, модель выпуска 1978 года, употреблять на рубеже веков.

Но помимо активистки, стойкого партийного товарища, непутёвой дочери из семьи моряка дальнего плавания, ты была страстная девочка с пышными русыми волосами, экстраординарными сиськами, вся горячая изнутри. Наша Дама утоли моя печали!

Питерская снежная ночь. Февраль 1996 года. На Потёмкинской улице, в штабе питерского отделения Национал‑Большевистской Партии дружеская вечеринка. Нарушение правил, в штабах нельзя пить и гулять. Может быть, более шумная, чем следует, может быть, более поздняя, чем следует. Но тон уже задан моим тогда собратом Дугиным, и я не хочу портить общий кайф – запрещать, разгонять, репрессировать, как полагается вождю. Иногда этого не надо делать. Я тоже один из вас. Надо чувствовать, когда не надо. Порядок какой‑то на самом деле соблюдается. Это прядок разгула. Никто не дерётся. Все дружелюбны и восторженно внимательны друг к другу. Проводив надолго задержавшихся гостей – лидеров националистических партий (завтра съезд), я остался в кабинете заведующего помещением штаба Александра. Вошли Дугин и Карагодин и, уступая твоим просьбам, представили тебя: «Вот, Эдуард, это партийный товарищ, партайгеноссе Маша, она давно мечтала с Вами познакомиться!»

Ты тогда ещё была небольшого роста, выросла потом, в течение следующего года. На тебе, Мария, были чёрные джинсы и свитер, под свитером футболка и голое горячее тело. Даже большой свитер не смог скрыть твоих роскошных тяжелых сись. Хорошо вымытые для встречи с вождём волосы, отдавали рыжинкой. Впоследствии я пришёл к выводу, что ты из расы рыжих и молочнокожих, хотя и не ярко выражены были в тебе расовые рыжие признаки. Изображая развязность, ты плюхнулась ко мне на колени, но задик твой трудно подрагивал и талия, оказавшаяся под свитером тощей, мелко вздрагивала у меня под рукой. Рассыпавшись на твои плечи и мне на лицо, волосы твои пахли мокрой зимой, щёки твои горячо пылали, от тебя несло табачным дымом, чуть‑чуть водкой и едким потом женщины‑подростка.

Партийные товарищи тогда вышли. С ревнивыми лицами, оставив нас. А ты честно воскликнула, вскочив с моих коленей и отводя глаза: «Я очень счастлива, но давай скорее выпьем, а то я боюсь тебя!» Тут я заметил, что ты картавишь, Маша, дочь моряка, студенточка, дочь нашего полка, возлюбленная моя, возлюбленная партии (юный мой трупик, ты была очень хороша!).

Там было странное устройство двери, её можно было закрыть только снаружи. Мы попросили об этом Александра и не вышли оттуда до 11 утра, когда нас открыл тот же Александр. В двенадцать открывался съезд. В офисе партии (он же служил офисом чаеразвесочной фирмы) было холодно. Навалив на себя всё, что было возможно: наши пальто, чехол с дивана, мы отчаянно стали совокупляться под портретом Муссолини в зелёной каске на красном фоне. На тебе были белые трусики, Маша, и по этим трусикам я вспомнил, что ты – подросток, в сущности. Все мои женщины носили чёрное бельё. От слишком тугой резинки на талии остался красный шрамик. Я поцеловал твой красный шрамик. Что, это была новая национал‑большевистская эстетика, совокупляться с партийным товарищем Марией под портретом Бенито Муссолини? Моим тупым собратьям по профессии писателя этого нового мира не понять, когда у дивана брошены две пары армейских ботинок и двое джинсов. Когда у девчонки, выясняется, нет ни одного платья, и она никогда не надевает юбку… Утром мы увидели, что форточка высоко вверху не была закрыта и в комнату падал снег. В свете дня ты оказалась вся беленькая как зима, как молоко. Я рассмотрел, что у тебя белые маленькие ступни, маленькие уши.