Летом ты приехала в Москву, мне пришлось тебя прятать от Лизы не из буржуазных дурных соображений, ты знала, что есть Лиза, Лиза знала, что есть девочки, но просто Лиза тогда жила со мной, её некуда было девать, а я хотел и тебя и её, и совсем не расходилось это с общими желаниями. На мне висела газета, партийная работа. Мы с тобой находили время бродить по Москве полупьяными и счастливыми от соитий и зажимать друг друга между ног в самых неподходящих местах. Мы скандализировали московских прохожих потому что были вылитые типажи отца и дочери. И то, что я засовывал руку тебе между ног, нас возбуждало. И возбуждало прохожих и возбуждало Москву и кремлёвские башни и колокольню Ивана Великого, похожую на залупленный член, да простит меня национал‑большевистский аскетизм. «Колокольня Ивана похожа на золочённую залупу!» – кричала ты и хохотала, наевшись серых питерских грибов из спичечной коробки.

Нас очень возбуждало, что мы вылитые отец и дочь. Маша, признай, вспомни, может в этом и состояла притягательность нас друг для друга. Игра в «дочки‑папочки»… «Ну что ж, возлюбленные пары торчат на разном, извращений нет в природе, извращения придумали скудоумные буржуи, аристократы и рабочие не знают извращений», – так я тебе говорил, помнишь Машенька. Из чего ты мне хладнокровно сообщила, что так и думала.

Я знал, что ты проста и открыта не только со мной. Что спокойно снимаешь джинсики, и подставляешь то, чем чувствуют… Я знал, что ты делаешь это и с другими товарищами, и никогда не ревновал. Ибо я никогда не требовал, чтобы ты делала это только со мной. Я знал, что если бы я приказал: «Ты будешь жить со мной» – ты послушно стала бы жить и ни разу бы мне не изменила. Я ведь был твой командир, вождь. А ты всегда была ответственным и дисциплинированным партийным товарищем. Ты неизменно встречала меня на Московском вокзале, если я приезжал в Петербург, ты узнавала о моём приезде, даже когда я являлся втайне. Я был уверен, что ты встретишь меня. Будешь стоять на перроне среди пацанов. Обыкновенно с рюкзачком за плечами.

Я зажимал тебя, тискал за сиськи и вставлял тебе там, где ты мне попадалась. Тебе это всегда очень нравилось. Ты подкатилась ко мне в Смоленске, все целомудренно спали штабелями на полу, и хулигански пристроилась сосать мне под одеялом. Слева мирно посапывал мой охранник. Ты отсасывала мне с воодушевлением в поезде «Псков – Москва», покойный Костян Локотков отвернулся на верхней полке и закрыл курткою уши, такие звуки удовольствия ты испускала.

Как‑то мы лежали одетые и я гладил твоё ушко от нечего делать. Это была зима. Вдруг ты вскочила на колени, лицо разгорячённое, в светлых глазах – два шарика зрачков, необычно расширенные.

«Давай я тебя, как Мария Магдалина, обслужу!?»

«Не понял. Как блудница что ли?»

«Она Христу ноги вымыла и волосами своими высушила…Тебе кто‑нибудь ноги мыл и волосами высушивал?»

«Нет, – сказал я, – никто. Мать, наверное, в детстве, но не волосами же, полотенцем конечно».

«Хоть в этом я буду у тебя первой», – улыбнулась она и притушив сигарету, пошла в ванную. Пыхтя притащила оттуда красный пластиковый таз с водой. Опустилась на колени. Разула меня. Завернула мне джинсы. Тщательно пальцами и ладошками промыла мне ступни ног. И потом, низко наклонясь, отёрла мне ноги волосами. Волосы вызвали во мне множество странных ощущений, потому что по‑особому раздражали кожу ступней.