— Да нет, я так, — смешался Турчин. — Заходите, пожалуйста.

Он потеснился, открывая проход, и хотя Седюк видел, что Турчин приглашает его через силу, он все-таки зашел, сел и с любопытством осмотрелся.

Комната у Турчина была небольшая, но светлая и чистая той придирчивой, лелеемой чистотой, которая характерна для староверов. На стенах висели портреты вождей, на этажерке стояла библия в добротном переплете, рядом с ней — разрозненные тома Ленина. На самом видном месте, на круглом столе, лежал альбом. Приближался час ужина, на столе были расставлены тарелки с нарезанным хлебом, сахарница, раскрытая банка консервов. Турчин аккуратно прикрыл еду клеенкой.

— Странное сочетание, — заметил Седюк, указывая на Ленина и библию.

— Женино хозяйство, — коротко ответил Тур-чин. — В эти дела не мешаюсь.

— Да вы же один ехали сюда! — удивился Седюк.

— Жена на той неделе прилетела. Вон три самолета прибыли, на одном из них. И книгу эту священную с собой привезла, она всюду ее возит.

Он замолчал, не проявляя больше никакого желания развлекать гостя. Седюк, не спрашивая разрешения, взял со стола альбом и принялся перелистывать его. Он знал, что альбомы для того и кладутся на видное место, чтобы их брали и рассматривали.

Он ожидал увидеть семейные фотографии бабушек и дедушек, выпученные глаза, напряженные, парадные лица, праздничные, венчальные и просто «выходные» костюмы, карапузов и сорванцов, какими некогда были владельцы альбома. Но альбом поразил его. Это было собрание газетных вырезок, клочки помятой желтой, серой, коричневой бумаги, корреспонденции, очерки, заметки, статьи — среди них попалась даже одна с математическими формулами и выкладками. И в каждой статье, заметке упоминалась фамилия Турчина. Седюк, все более увлекаясь, перелистывал страницы альбома. На «его пахнуло романтикой первых лет советской власти. Газетные клише рассказывали о послевоенной разрухе, трудном восстановлении, героическом порыве первых пятилеток. На одной фотографии поднимали вручную паровоз. Маленький, пухлый паренек, странно похожий на Турчина, самозабвенно нажимал плечом на стенку тендера и скашивал на фотографа глаза. Седюк видел разваленные, допотопные цехи, железнодорожные насыпи, перед ним возникали равнины и степи, вздымались горы, строительство шло и усложнялось, кустарные цехи сменялись огромными заводами, поднимались домны, громоздились мощные котельные агрегаты. И маленький, пухлый паренек роб и раздавался в плечах, превращался в крепкого, самоуверенного, знающего себе цену человека. В тридцатом году первый орден украсил грудь этого человека, восемь снимков кричали об этом торжестве, славили его. На одном из них, самом почетном, Калинин протягивал Турчину заветную грамоту и коробочку. И еще награды, еще ордена. Седюку на каждой странице попадались фразы: „Наш славный ударник“, „Известный стахановец Турчин“, „Магнитогорские землекопы отстают от нашего Турчина“. Он заинтересовался статьей с математическими выкладками. „Удивительное мастерство знатного землекопа товарища Турчина, — писал автор статьи, — его производственные результаты должны быть изучены точным хронометражем и лечь в основу нового типа расчетов выемки грунта“.

Седюк поднял голову и, захлопнув альбом, посмотрел на Турчина. Тот сидел по-прежнему замкнутый я недовольный, но в глазах, маловыразительных, как и его лицо, светилось удовлетворение — ему понравилось увлечение, с каким гость рассматривал собрание газетных вырезок.

— Где вы сейчас работаете, Иван Кузьмич? — спросил Седюк с уважением.

— На ТЭЦ, — ответил Турчин коротко.