В комнату вошла низенькая, полная женщина с добрым лицом. Она посмотрела на Седюка удивленно, потом протянула руку, приветливо улыбнулась.

— Жена моя, Анна Никитична, — сказал Турчин. Анна Никитична откинула клеенку и захлопотала у стола.

— Очень рада, очень рада, — повторила она несколько раз, и было видно, что она в самом деле: рада приходу Седюка, хотя он ей был до этого незнаком. — Сейчас будем ужинать, прошу к столу. Иван Кузьмич, что же ты не просишь? Вот смотри, гость наш даже не разделся, — ну, разве так можно?

— Прошу, — без особого радушия пригласил Турчин. — Раздевайтесь.

Седюк отказался. Он объяснил, что его ждут, он уже дал слово и не хочет обманывать людей.

— Добро бы люди, — возразил Турчин с презрением, — так, мусор человеческий.

Прощаясь, он был так же сух и неприветлив, как при встрече. Видимо, он ценил себя, этот человек. Он невольно приучался к тому, что его дружба и приветливое обращение — дар, которым не следует оделять каждого встречного, если даже с этим встречным и провел несколько часов в трудной дороге.

Уже выходя, Седюк спросил:

— Вы что же, так вдвоем и живете?

— Одни живем. Двое у нас, сын и дочка, оба на фронте, он — в танковых частях, она — врачом, — вздохнув, ответила Анна Никитична. — Пока бог миловал, живы-здоровы. Только и радости, когда письма приходят. А тут, говорят, такой край, что и письма месяцами не доставляют.

— Ну, это сильно преувеличено, — утешил ее Седюк. Она нравилась ему, и он хотел сказать ей на прощание что-нибудь хорошее.

Снова выйдя в коридор, Седюк постучал в указанную ему Турчиным дверь, и несколько голосов откликнулось: „Да!“ Комната, куда он вошел, была большая, светлая, в три окна, но небеленая и грязная. Вдоль стен тянулось восемь коек, посредине стола, заваленного тарелками, чашками, жестянками от консервов, стояло прикрытое газетой ведро с водой. Лампочка над столом тускло светила сквозь махорочный дым. Люди — среди них Седюк узнал Жукова и Редько — сидели у стола на двух скамьях и на койках, кое-как заправленных грязными одеялами. В шуме громкого разговора на Седюка вначале не обратили внимания. Потом к нему подбежал обрадованный Козюрин.

— Здравствуй, Михаил Тарасович! Вот спасибо, что пришел! — кричал он, таща Седюка на середину комнаты. — Подвинься, Паша, — просительно сказал он высокому парню, сидевшему на краю скамьи. — Гость пришел!

— Ну и что же, что пришел? — спросил парень сиплым голосом и придвинулся еще ближе к краю скамьи, закрывая последний уголок, на который можно было сесть. Он свирепо взглянул на Седюка. — Я сам тут гость и не держусь такого мнения, чтоб всякому уступать место.

Жуков медленно встал и подошел к Седюку.

— Здорово, начальник, — сказал он дружелюбно и протянул руку. — Мы с тобой старые знакомые. Один раз чуть на кулачки не схватились. Помнишь меня?

— Помню, — улыбнулся Седюк. — До кулачков не дошло.

— Не дошло, — согласился Жуков. — Но характер у тебя, начальник, не мамин, а папин. Паша, — обратился он неожиданно кротким голосом к парню, сидевшему на краю скамьи, — не видишь разве, со знакомым разговариваю? Встал бы, как хороший человек, да вытер получше скамью — после тебя многим и сидеть неприятно.

— Ничего, я присяду в другом месте, — сказал Седюк и сделал шаг в сторону.

Но Жуков удержал его, он жестко проговорил:

— Пусть постоит: ворона — птица не важная.

— Да я и не знал, Афанасий Петрович, что это ваш знакомый, — оправдывался Паша, смахивая рукой крошки со скамьи.