В кабинет к Сильченко вошёл Парамонов. Сильченко кивнул ему на кресло.

— Докладывай, Владислав Петрович: что у тебя?

— Сводка происшествий за неделю, товарищ начальник комбината, — официально сказал Парамонов, раскрывая принесенную с собой папку, и начал неторопливо читать: — «Оперативная сводка основных происшествий за неделю в поселке Ленинск. Двадцать седьмого октября в общежитии металлургов произошли две драки, в одной применены ножи, серьезных ранений нет; задержан рабочий Сотник, после проверки документов отпущен. Того же числа на гражданина Невзорова, экономиста техснаба, произведено нападение на Рудной улице, крепко дано по уху, сняты пальто, шапка, часы. Двадцать восьмого октября произведен налет на продуктовый магазин № 4. Двое неизвестных напали на сторожа, отобрали у него ружье и, связав, забили рот кляпом. Унесено два ящика консервов. Двадцать девятого октября в общежитии строителей ТЭЦ была драка с поножовщиной, имеется серьезное ранение; задержан некий Сидорюк, ранее судившийся за убийство; у трех лиц отобраны ножи. Первого ноября кассирша магазина № 2 Петровская получила записку, что из ее выручки проиграно автором записки три тысячи рублей. Ей предлагается оставить эти деньги на пустыре по дороге на ТЭЦ — в противном случае угрожают зарезать. Кассирше Петровской выделена охрана, сопровождающая ее после работы домой».

Парамонов, закончив чтение, аккуратно сложил бумаги и сунул их в папку.

— Великолепно работаешь! — негромко сказал Сильченко. — Забота о живом человеке — кассирше выделена специальная охрана! А если бандиты каждому второму человеку напишут, что проиграли его деньги, вы что же, дорогие товарищи, целый полк солдат отведете на индивидуальную охрану этих людей? Улицы отданы во власть темным элементам, честные люди боятся в одиночку нос наружу высунуть. Каждый день кровавые происшествия, нападения, поножовщина, а никто не задержан, кроме какого-то Сидорюка, и то, наверное, потому, что он уже раз судился за убийство. Документы проверены! Преступник любые документы припасет — это вам не известно, что ли?

— Кое-что делаем, — угрюмо сказал Парамонов. — Несколько человек арестовано.

Сильченко рассердился.

— Я давно приглядываюсь к тебе. Самого главного не понимаешь. У тебя перед глазами документы, официальные справки, а людей ты не знаешь, как они живут, как работают, не представляешь. Ты бывал в общежитиях? Нет. А надо. Я бывал. Седюк мне рассказывал, он навещал одного рабочего: безобразие, грязь, картеж, пьянство. А что ты знаешь об этом? Ничего. И кто вас учил так работать — поверхностно, без души, не вникая в существо дела? В следующий раз будешь докладывать и оперативную сторону и бытовую. Все. Можешь идти.

Но Парамонов не ушел. Он стоял перед столом Сильченко, сжимая портфель дрожащими руками. Сильченко с удивлением смотрел на него.

— Просьба у меня к вам, Борис Викторович, — сказал Парамонов. — Три раза моему начальству заявления писал — отказывают. Вся надежда теперь на вас. Отпустите меня в действующую армию.

— Почему так? — спросил Сильченко. — Чем тебя твоя работа не удовлетворяет?

— Не могу я тут, — вздохнул Парамонов, — не по мне все это — я военный. Разве я к этому готовился? Если меня в армию не брать, так кого же туда! Товарищи мои воюют, а я здесь, в тишине, отлеживаюсь в тылу, ловлю за руку воришек.

— А где здесь тишина? Где покой? — гневно закричал Сильченко, вставая. — Мы боремся с этим собачьим климатом, с трехмесячной черной ночью, с хулиганами и грабителями, с нехваткой материалов, боремся ожесточенно, мучительно… Где же здесь покой? Ты с этой борьбой не справляешься — почему же я должен верить, что ты будешь хорошо воевать?

Парамонов опустил голову.